Часть 1

— Юна, ногу держим! — резкий голос тренера прорезал гулкую тишину пустого катка. Силы Юны были на пределе. Двенадцать часов на льду превратили её тело в сплошной очаг боли. Мышцы горели, а каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Казалось, стоит лишь на секунду ослабить контроль, и лед — этот безжалостный, обжигающе холодный — примет её в свои объятия, погружая в спасительный, глубокий сон. — Ким, я больше не могу... — Юна тяжело выдохнула, с трудом удерживая равновесие. Она подъехала к бортику, едва не волоча ноги. — Давай хотя бы небольшой перерыв? Пожалуйста. В их отношениях не было привычной для корейской спортивной иерархии дистанции. Юна была единственной, кому дозволялось обращаться к нему на «ты», единственной, кто называл его просто по имени — Ким. Но существовало и негласное табу, доступное лишь им двоим в моменты уединения: тихое, почти домашнее «Кими».  Она была его лучшей ученицей, его главным проектом и, возможно, единственным человеком, перед которым суровый наставник позволял себе быть кем-то большим, чем просто тренером. — Ладно, иди отдыхай. Сегодня ты поработала на славу. Но, Юни… — он на мгновение замолчал, глядя на неё с той самой смесью строгости и нежности, которая предназначалась только ей. Это прозвище приклеилось к ней ещё в три года, когда крошечная девочка впервые неуверенно ступила на лёд. Юну тренировал тот же наставник, что и Кима, поэтому, заканчивая свою тренировку, он часто оставался посмотреть на её успехи. Так они подружились ещё в детстве, и с тех пор прозвище стало символом их долгого совместного пути — Прошу, помни: до олимпиады осталось совсем мало времени. Ты должна показать всё, на что способна. Я хочу видеть твою полную силу. Юна вытерла капельки пота со лба и едва заметно улыбнулась, опираясь руками на холодный бортик. — Я не забываю об этом ни на секунду, Ким, — тихо ответила она. — Не переживай. С таким тренером, как ты, и с такими тренировками... я просто не имею права подвести. Спустя час Ким вернулся в комнату отдыха, чтобы позвать Юну обратно на лёд. Приоткрыв дверь, он замер на пороге. На маленьком диванчике, на котором он сам едва ли смог бы уместиться, Юна свернулась уютным калачиком. Она выглядела крошечной в этом нелепом положении, но, казалось, нашла способ устроиться максимально комфортно. Она мирно сопела, погрузившись в глубокий, почти младенческий сон.  Ким невольно улыбнулся. Он слишком хорошо помнил это состояние — когда после двенадцати часов на льду всё тело превращается в сплошной гул, а любая горизонтальная поверхность кажется пределом мечтаний. Когда-то он сам был таким же измотанным фигуристом.  Он понял, что будить этот «калачик счастья» — преступление. Вместо этого Ким тихо подошел к дивану, бережно накрыл её пледом и, убедившись, что она не проснулась, выключил свет. Он оставил её в покое, давая организму драгоценное время на восстановление. Лучше дать ей выспаться сейчас, чем позволить завтра на льду просто упасть от истощения. Около пяти утра глаза Юны начали медленно открываться. Тело всё ещё ныло, напоминая о вчерашних нагрузках, но короткий сон подарил необходимую передышку. Она привыкла просыпаться здесь: Юна жила одна, поэтому спорткомплекс стал для неё домом, а лёд — единственным пространством, где она чувствовала себя по-настоящему живой. К семнадцати годам Юна стала главной фигуристкой Кореи. Она поражала зрителей и судей своей грацией, эстетикой линий и безупречным мастерством. Был ли у неё природный талант? Безусловно. Но разве в нём одном заключался секрет успеха? Нет. Каждая золотая медаль была оплачена по счетам: нескончаемыми тренировками, хроническим недосыпом, подорванным здоровьем и сутками, проведёнными в бесконечном кружении по ледяному зеркалу. Её жизнь была фанатичной преданностью спорту. У неё не осталось друзей — они просто исчезли, не выдержав её графика. Романтика? О парнях не могло быть и речи. Единственный опыт отношений случился в шестнадцать, но продлился всего месяц: Юна быстро поняла, что любовь — это непозволительная роскошь, отвлекающая от цели. Она пропускала семейные праздники и даже собственные дни рождения, превращая свою жизнь в череду тренировочных циклов. Всё это было принесено в жертву ради того, чтобы стать той, кем она является сейчас. Но для Юны это было лишь начало. Она знала, что достигла многого, но внутри горело холодное, острое желание — стать лучшей из лучших. И она сделает всё, чтобы этой цели добиться. Выйдя из комнаты и плотнее запахнув плед, Юна медленно побрела по пустым коридорам комплекса, инстинктивно ища глазами Кима. Она нашла его на льду.  Он часто катался вместе с ней, иногда они даже пробовали элементы парного катания, но всё это было не тем, что она видела сейчас. Ким был полностью погружен в свои мысли, отдавшись музыке и ритму с какой-то пугающей, первобытной страстью. Казалось, он не управлял телом — оно двигалось само, ведомое глубоко спрятанной, но всё ещё живой памятью мышц. Каждый поворот, каждый выверенный до миллиметра прыжок — это было невероятно. В своё время Ким был лучшим фигуристом планеты. Но в спорте ничто не бывает вечным. Одно неловкое движение, один роковой миг — и его жизнь разделилась на «до» и «после».  Он жил на катке с трех лет: тренировки до обмороков, до посинения, до потери пульса. К шестнадцати годам он уже был номером один в мировом рейтинге. Глядя на Юну, Ким видел в ней себя — своё зеркальное отражение, маленькую копию, в которой теплилась та же фанатичная искра. Вся его жизнь была подчинена льду до двадцати четырёх лет, пока тот самый случай не перекрыл ему путь к пьедесталу.  Сейчас ему двадцать восемь. Он стал тренером, наставником, единственной опорой Юны, но по ночам, когда арена пустела, он отдавал бы всё, лишь бы вернуть то время, когда он сам летел над льдом, непобедимый и свободный. Юна стояла в тени, не в силах пошевелиться. Она была заворожена: его катание не было похоже на тренерскую рутину — это был танец человека, ведущего безмолвный диалог с самим собой. Ким не замечал присутствия ученицы до тех пор, пока музыка не смолкла. Тяжело дыша, он подъехал к бортику и без сил обмяк на него, опираясь предплечьями о холодный пластик. — И давно ты стоишь тут, лисенок? — голос Кима звучал непривычно мягко, но в глазах читалась явная озадаченность. Он явно не планировал, чтобы она видела его таким — уязвимым, погруженным в тени прошлого. «Лисенок» — еще одно прозвище, которое приклеилось к ней еще в детстве. Для Кима её характер всегда был сродни лисьему: такой же острый, проницательный и по-своему грациозный. — Да… — Юна потупила взгляд, не зная, что ответить. Она чувствовала, что сейчас коснулась чего-то очень личного. Ким на мгновение замер, собираясь с мыслями, а затем его лицо снова приобрело привычную серьезность наставника. Он оттолкнулся от бортика, возвращая себе самообладание. — Ох, ладно, — выдохнул он, слегка улыбнувшись уголком губ. — Всё, бегом переобуваться. На лёд, живо! Олимпиада уже на носу, мадам, не забываем.  Юна молниеносно сбросила плед и бросилась к скамейке — её пальцы привычно и быстро затягивали шнурки коньков. Выходя на лёд, она всё ещё ощущала остаточное тепло от сна, но теперь его сменила ледяная решимость. По коже пробежали мурашки: стоило ей ступить на поверхность, как перед глазами снова возник образ Кима, парящего над катком. Внутри вспыхнуло жгучее желание — достичь той же высоты, стать такой же, как он. Их часто сравнивали, но Юна никогда не понимала почему, пока сейчас, увидев его истинное мастерство, не осознала, что хочет не просто соответствовать, а быть продолжением его триумфа. Ким стоял у бортика, внимательно следя за каждым её движением. Юна повторяла те же связки, что только что делал он, пытаясь уловить неуловимое «нечто» в его технике. Наконец, набравшись смелости, она замедлила ход и подъехала к нему. — Кими… — тихо позвала она, глядя прямо в глаза. — А почему ты… почему ты перестал выступать? Ким замер. На долю секунды его маска наставника треснула, выдавая глубокую, застарелую боль, но он тут же взял себя в руки, возвращая прежнюю, непробиваемую стойкость. — Не важно, Юни, — отрезал он, и в его голосе прозвучало окончательное «нет». — Просто не важно. Юна всё поняла без лишних слов. Она не стала настаивать, лишь едва заметно кивнула, закрывая тему. В стенах этого ледового дворца у Кима были свои границы, которые она не осмеливалась переступать. Если он захочет — расскажет сам, а до тех пор это останется их единственной, негласной тайной.