Глава 1. Мясо

Мясо было мерзким. Не просто невкусным — мерзким на уровне костей, на уровне желудка, который сворачивался в узел при одном только запахе. Оно гнило еще до того, как его начинали разделывать, и этот запах — сладковатый, приторный, с нотками чего-то прокисшего, он въедался в одежду, в волосы, в поры кожи. Особенно мерзким было сырое мясо. В сыром мясе белели прожилки. Они расходились по розовой плоти, как дорожки, по которым уже завтра поползут настоящие черви. Сначала прожилки становятся мягче, потом мясо темнеет по краям, потом появляются первые личинки. Хуже чем смотреть на мясо было только его трогать. Скользкое, липкое, руки после него становились такими же. А с теплого только зарезанного мяса еще стекала кровь. Кровь тоже была липкой и мерзкой. Запах застоявшейся засохшей крови ужасен. Было ощущение, будто с кожи ее вовсе не отмыть.  Чтобы дойти до желаемого куска мяса, нужно было его разделать. Пила входила в кость не сразу. Сначала она скользила по коже, оставляя влажный, хлюпающий след, потом застревала в сухожилиях, которые тянулись, как резиновые, прежде чем лопнуть с глухим, влажным чваканием. А потом начинался скрежет. Пила терлась о кость, и та нагревалась. Виктория чувствовала это пальцами, когда поправляла захват. Запах стоял такой, что хотелось вырвать себе нос: горячая кость пахла так же, как спиленные ногти, только в сотню раз сильнее, концентрированнее, с примесью чего-то сладковато-гнилостного, что поднималось из разрезанного сустава. Сначала одна нога. Потом вторая. Потом руки. Виктория перестала считать. Она просто пилила, механически, как заводная кукла, чувствуя, как от вибрации немеют пальцы. Голова была хуже всего. Не потому, что отделять её было сложнее физически. Просто Виктория не могла не смотреть на лицо. Мать глядела на неё пустыми, остекленевшими глазами, и её рот был открыт так, будто она хотела сказать что-то важное, но не успела. Когда пила дошла до шеи, глаза дернулись. Рефлекс, просто рефлекс, Виктория знала это, но всё равно вздрогнула. Голова отвалилась с глухим, влажным звуком, ударилась о деревянный стол и покатилась, оставляя за собой липкий кровавый след. Она остановилась лицом вниз, и теперь была видна только затылочная часть. Темные волосы, слипшиеся от крови, и белый край позвонка, торчащий из шеи, как сломанная ветка. С тела также нужно было снять кожу. Она была жесткой, неэластичной, и отделялась от мяса с влажным, чавкающим звуком, который Виктория возненавидела больше всего на свете. Под ней открывался желтоватый жир — липкий, теплый, он облеплял пальцы, и его невозможно было стереть. Виктория сдирала кожу полосами, как старую обивку с мебели, и в какой-то момент заметила, что на левом предплечье матери есть родинка. Та самая, которую она в детстве трогала пальцем, когда мать читала ей на ночь. Теперь родинка была на куске кожи, который Виктория держала в руках. Она смотрела на неё ровно секунду. А потом бросила в ведро с отходами вместе к остальным. Виктория резала человеческую плоть и раньше. Но в этот раз она не могла отделаться от мысли, что пальцы, которые она сейчас держит в руке, когда-то гладили её по голове.  Прежде чем есть, мясо по традиции нужно было приготовить. Добавить специи, соль, перец. А затем пожарить или потушить. Возможно даже сделать гарнир. Но Виктории не повезло. Человек, которому пообещали мясо любил есть его сырым. В голову то и дела приходила мысль - ее мать убили. Убили, чтобы поесть. Убили, потому что она была особенной крови. Это и было то самое особенное мясо. И Виктория возносила молитвы о том, чтобы господин Миллер наелся, и не трогал ее с братом. Она надеялась, что ее матери хватит и он их отпустит. Они бы не стали никому рассказывать, да и смысла не было. Миллер был зажиточным аристократом королевства, а они всего лишь кучкой отбросов из Подземного города. И эту кучку отбросов обманули. Подарив надежду жить на поверхности. Мать Виктории — Нина, была красивой женщиной. Особенно отличавшейся глубокими познаниями во всех аспектах науки. Физика, химия, история, литература, медицина, лингвистика. Ее мать знала все и даже больше. Как и сама Виктория будучи наследницей этих знаний.  «Вы женщина особой крови, Нина» - говорил ей господин Миллер.  Тогда они и представить себе не могли, насколько прямого смысла будут его слова. Тогда они и не подумали бы, что им придется разделывать собственную мать. Бедный пятнадцатилетний Итан никак не мог собраться, чтобы наконец отделить правую ногу от тела. Его руки тряслись, а вместе с ними тряслась и пила. Поэтому резал он весьма медленно и криво, чему их не менее жестокие надзиратели были не рады.  Один из них, без передних зубов, воняющий потом так, что в глазах копились слезы, в моменте подошел к Итану и напугал его, что если тот не начнет резать быстрее, то на столе будет лежать он, а не его мать. Руки у мальчика стали трястись больше, но скорость прибавилась.  Самым тяжелым было отделять мясо от костей. Получилось отделить не со всех. Самой вкусной частью по мнению Миллера были икры. Поэтому Виктория уделила им особое внимание. Ей уже было глубоко плевать на свои действия, она лишь думала как бы выжить. Искала лазейку как сбежать отсюда прихватив за собой Итана. А для этого нужно было подыграть спектаклю, что устроили эти безумцы.  Спустя более пяти часов все мясо было разделано. Итан кажется облегченно вздохнул. Но что-то все равно не давало ей покоя. Глаза Миллера вошедшего для проверки сверкнули очень недобрым огоньком.  — Прошу вас к столу, друзья.  Она поняла, что приглашение было адресовано не только его прихвостням, но и ей с братом. Этот день не мог быть хуже. Глаза Итана покрылись пеленой ужаса. Если бы Виктория не подхватила его вовремя, тот бы уже ударился головой об пол.  — Ну что же вы так… Вам ведь предлагают самый изысканный вкус мяса… *** Они бежали, бежали так быстро как только могли. Кажется они без остановок прошли около пяти часов. Адреналин в крови бурлил так, что сил остановиться не было. Бедный Итан, которого она тянула на телеге, истекал кровью. Сначала он бежал вместе с ней, пока случайно не упал на одну из твердых веток, что вспорола ему живот. А уже потом, к своему счастью они нашли телегу.  «Господи, да хоть кто-то уже» — молилась Виктория, но уже пять часов на ее молитве никто не откликался.  Погода как на зло была такой же ужасной как весь этот день. Дождь мешался с градом, а земля превратилась в грязь. Бежать в такую погоду было в тысячу раз тяжелее. Грязь с туфель попадала внутрь, и если по началу Виктория испытывала жуткий дискомфорт, то сейчас ей уже было плевать. Итан вот-вот мог погибнуть от потери крови, а она не может найти хотя бы деревню где остановиться. Всё-таки жизнь под землей имеет свои минусы. Ведь ты совершенно не знаешь, что происходит на поверхности.  Вдалеке наконец показалась сначала крыша, а затем полностью здание. Оно было чем-то похоже на крепость. Вокруг горели фонари и висели флаги. Герб которых ей был совсем не знаком. На нем были изображены крылья, скорее всего это было солдаты, но что за подразделение она понятия не имела.  У ворот стояли рядовые, один из них спал, второй курил. Из последних сил Виктория выкрикнула: — Пожалуйста, помогите нам! — а затем рухнула на землю.  Солдаты не заставили себя долго ждать. Они мигом подбежали чтобы помочь. Один из них подхватил девушку на руки, а второй побежал смотреть Итана. Виктория надеялась, что тот еще живой.  — Помогите мальчику в первую очередь, — попросила она, — у него вспорот живот, помогите, отведите к врачу.  Войдя во двор, глаза ослепил свет, а ноздри обжег запах лошадей и мокрой шерсти — живой, настоящий запах, так не похожий на тот, что пропитал их одежду. — Не беспокойтесь мисс, мы отведем вас к врачу, — сказал рядовой. — Затем я удалюсь, чтобы доложить руководству о вашем прибытии.  Виктории было глубоко плевать на его слова. Она краем глаза пыталась посматривать за Итаном, которого тащил другой солдат. Кажется грудь мальчика поднималась, поэтому он должен быть живым. Виктория молилась чтобы его поднимающая грудь не была ее уставшей галлюцинацией.  В медицинском крыле пахло не лучше чем в подвале, из которого они бежали. Запах пота того мерзкого типа заменился на запах хлорки. Он пробирал до костей, от чего хотелось выблеваться. Что и сделал Итан. Это радовало, ведь означало, что он всё-таки живой.  Викторию уложили на кушетку. Врач стала задавать вопросы, половину из которых она уже просто не слышала. Сознание медленно погружалось в сон от усталости и стресса. Она чувствовала как руки, которые за день испачкались в крови и грязи стали отмывать. Затем сняли обувь и принялись стирать следы грязи с нос.  — Помогите сначала Итану… — последнее, что смогла вымолвить Виктория перед тем как отключиться. Когда она очнулась, то попыталась сесть, простреливающая боль в позвоночнике пригвоздила её обратно к кушетке. Кто-то осторожно, но настойчиво придержал её за плечо. — Пожалуйста, мисс, отдыхайте. Голос был низким, спокойным. Она сфокусировала взгляд. Мужчина лет тридцати, золотистые волосы зачесаны назад, а глаза неестественно светлые. Он смотрел на неё без жалости, но с каким-то хирургическим интересом. — Как вы себя чувствуете? Виктория сглотнула. Горло саднило так, будто она проглотила наждачную бумагу. — Паршиво. — Она вцепилась пальцами в край койки, пытаясь унять дрожь. — Итан? Мой брат… он живой? — Живой. Она выдохнула. Воздух вышел из лёгких со свистом, и плечи, которые были сжаты до боли, наконец-то обмякли. — Что с вами случилось? — спросил мужчина.  Виктория тяжело выдохнула, затем закрыла глаза локтем чтобы вдруг не пошли слезы. Ужасная картина до сих пор стояла в глазах. Запах крови и разделанной матери впитался в нос. Она пыталась стереть его из памяти, но как только вспоминала, он сразу же ощущался в носу. Противный запах мяса. Она смогла сдержать слезы, но не в силах была сдержать рвотные позывы. Как только из ее горла вырвался первый  тошнотный звук, ей сразу подставили тазик. Блевала она минут десять. Проблема была в том, что блевать ей было нечем. Поэтому в тазик выплевывалась смесь желчного сока с кровью. Да и смесь эта во рту ощущалась до боли отвратительно из-за чего Виктория и не могла остановиться.  — На, пей, — протянул ей в руки воду уже другой солдат, но она его проигнорировала, — эй, ты либо сама пьешь, либо мне придется тебе это в горло влить.  Девушка снова проигнорировала его, продолжив блевать в тазик. Мужчине, которого она даже разглядеть не успела это точно не понравилось. Из-за чего ее голову резко запрокинули вверх, и влили воду в рот. Она сделала пять уверенных глотков, после чего сильно закашлялась. А затем продолжила развлекаться с тазиком.  Содержимая в нем рвотная масса воняла кислятиной. Отвратительный запах растекся уже по всему медпункту, из-за чего пара рядовых стоявших на входе, не выдержав вышли.  Наконец девушка успокоилась, протянув тазик куда-то в сторону. Почувствовав вес чужих рук, отпустила его. Затем наконец решила разглядеть своих спасителей. В комнате находились три солдата. Первый был тем, что помог ей на входе. Молодой парень лет шестнадцати, с вытянутым лицом и русыми волосами. Вторым был мужчина, что сидел на ее койке. А третим был солдат с физиономией как у бандитов, что она видела в подземелье.  «Надо поскорее отсюда уйти, вот только помогут Итану, и мы уходим» — подумала Виктория. — Жан, ты можешь идти, мы поможем девушке. — Так точно, командующий! Капитан! — отдал честь каждому из них Жан.  Странный жест. Одна рука кулаком упирается в сердце, а вторая назад, видимо примерно в то же место. Виктория думала, что солдаты отдают честь по-другому. В ее детских книгах были нарисованы другие жесты.  — Скажите, где я нахожусь? — спросила Виктория.  — Ты находишься в главном штабе разведкорпуса за стеной Роза. — сказал стоявший у стены с тазиком темноволосый мужчина.  Девушка понятливо промычала. Затем более уверено задрала голову и представилась.  — Меня зовут Виктория, простите за мои манеры. Она машинально выпрямилась. Старые привычки, которые мать вбивала ей с детства, не исчезали даже после того, как их род перестал быть дворянским лет сто назад. — Вы нас тоже простите, я командующий разведкорпусом Эрвин Смит, а это капитан Леви.  — Разведкорпус? Это вы за титанами охотитесь? — в ее голосе не было удивления, скорее просто уточнение.  Эрвин утвердительно кивнул. Конечно Виктория слышала про разведкорпус, но получилось так, что никогда не видела их вживую. Хотя помнится была история, что разведчики заявлялись в Подземный город семь лет назад.  — Простите, — вдруг сказала она, —помогите пожалуйста моему брату, и мы уйдем… К сожалению у нас совсем нет знакомых на поверхности.    — На поверхности? А ты сама то откуда? — вдруг подал голос Леви — Из…Подземного города… Он вдруг отошел от стены, положил тазик на подоконник, а затем сделал несколько шагов прямо к Виктории.  — Виктория говоришь, — он сделал паузу, его голос стал тише, — Никак не могу тебя припомнить. Врешь?  Виктория отрицательно замотала головой. Да и что значит «никак не могу тебя припомнить?» Он, что тоже из подземелья вылез? — У нашей семьи нет знакомых или друзей, поэтому и не знаете.  Кажется ответ его не устроил. В Подземном городе было много людей, у которых даже имени не было. Поэтому Виктории еще повезло. Да и не зачем им было заводить друзей. Если бы только до полиции королевства дошла информация о их местоположении, то всех троих вздернули бы на виселице.  — Простите Леви за бестактность, — сказал Эрвин, — он не ожидал увидеть кого-то из тех же мест откуда он родом.  Ей было абсолютно всё равно на этого Леви. Лишь бы выбраться отсюда и всё. А потом можно будет бежать дальше. Но куда? За стены им точно нет смысла убегать, без УПМ они не смогут спастись от титанов. В город им тоже нельзя, их точно найдут. — Отдохните пока, — Эрвин поднялся, затем повернулся к Виктории, — мы поставим вам врача, она поможет вам и вашему брату.  — Спасибо, — сказала Виктория, — Обещаю, что если у меня получится когда-то вам отплатить, то я обязательно сделаю это.  Они ушли. В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном стучит дождь по стеклу. Виктория перевела дыхание. Она посмотрела в окно. За ним было темно. Только дождь громко стучал по стеклу. Виктория не знала, сколько они здесь пробудут. День? Два? Неделю? Эрвин сказал «отдохните», но она не могла. Единственное, что грело ее сердце это: «Они согласились помочь нам…» *** Адам Миллер открыл глаза и пожалел об этом. Свет был слишком ярким. Он резал зрачки, заставлял слезиться, и в висках пульсировала такая острая, тяжелая боль, будто кто-то вбивал ему в череп раскаленный гвоздь. Он попытался пошевелить рукой. Пальцы дернулись, но не подчинились, будто он был парализован. Только через несколько секунд, с мучительным, медленным усилием, он смог сжать ладонь в кулак. Миллер попытался сесть. На самом деле он просто рухнул обратно на стул, но почувствовал, как его позвоночник наконец-то выпрямился. В голове все плавало, как в тумане, но он заставил себя осмотреться. Зал был тот же. Те же свечи, которые уже догорели почти до конца, оплыли воском и теперь чадили копотью. Тот же длинный стол, на котором еще остались следы крови. Миллер заставил себя сглотнуть. Во рту было сухо, язык прилип к нёбу, и на вкус — кислый, металлический, как у старой монеты. Он перевел взгляд на своих людей. Билли валялся на полу, раскинув руки, и из-под его головы расползалась мутная, желтоватая лужа. Двое других — Роберт и Томас сидели, прислонившись к стене, с запрокинутыми головами и открытыми ртами, как мертвые. Они тяжело дышали. И только когда Миллер пересчитал всех, до него дошло. Их нет. Девчонки и парнишки,  что он привез сюда, больше не было в комнате. А где-то на его столе, рядом с блюдом, зияла пустая бутылка из-под вина. Только вина в ней уже не было, и пахло от неё не виноградом, а чем-то аптечным. — Билли! — рявкнул он, и голос сорвался на хрип. — Билли, черт тебя дери, подними свою задницу и скажи мне, где этот мелкий ублюдок и девчонка? Билли дернулся, будто его ударили током. Он попытался приподняться на локтях, но руки дрожали и подламывались, и он несколько раз шлепнулся обратно в свою лужу мочи, прежде чем ему наконец удалось сесть. Его лицо было мокрым от пота, волосы слиплись, а на подбородке засохла слюна. Он смотрел на Миллера мутными, неуверенными глазами, и его губы шевелились беззвучно, прежде чем он смог выдавить что-то внятное. — О… она… она нас… — Билли сглотнул, и его стошнило желчью прямо на грудь. — Она накачала нас, сэр. Эта сука накачала нас и сбежала. Миллер медленно поднялся. На этот раз ему удалось удержать равновесие, хотя ноги все еще дрожали. Он перешагнул через лужу, в которой сидел Билли, подошел к столу и взял в руки то, что осталось от его ужина. Он кусок мяса в кулаке, и жир выступил между пальцами, оставив на коже неприятный блестящий след. Миллер повернулся к Билли. Его голос стал спокойным. Таким голосом он разговаривал с каждой своей жертвой. — Билли. Посмотри на меня. Билли поднял голову. Его глаза все еще плавали, но в них уже появился страх. — Эта сука, — медленно, с расстановкой произнес Миллер, — накачала нас и сбежала. С мясом. С моим мясом. С тем, что я привез сюда, чтобы съесть. Ты понимаешь, что это значит? Билли сглотнул и кивнул, хотя было видно, что он ничего не понимает. — Билл, — Миллер шагнул к нему, наклонился и схватил его за мокрый, липкий воротник, притягивая к себе, пока их лица не оказались почти вплотную, — ты возьмешь Роберта и Томаса. Вы приведете мне её. Живую. Ты понял? Живую. Я хочу видеть её глаза, когда я буду отрезать от неё куски. Я хочу, чтобы она смотрела, как я ем её, кусок за куском, так же, как она смотрела на свою мать. Ты понял меня, Билли? Он отпустил воротник, и Билли рухнул обратно в свою лужу, хватая ртом воздух. Миллер выпрямился, провел ладонью по лицу и улыбнулся. Той самой, маслянистой, отвратительной улыбкой, которая появлялась у него каждый раз, когда он представлял себе чужую боль. — И Билли. — Он уже повернулся к выходу, но остановился у двери, не оборачиваясь. — Если к завтраку у меня не будет хоть одной её части на столе… я буду есть тебя.