I

Ночь. Дом Адиля. За окнами — чернота и острые силуэты сосен. Луна спряталась за тяжёлыми тучами. В доме тихо, только ветер иногда бьёт в стёкла, напоминая, что вокруг — только горы, скалы и ничего больше. Адиль лежит в кровати один. Футболка задралась, открывая живот. Серые домашние штаны сидят низко. Он смотрит в потолок, но видит её — Эсме. Её смех, её «Кочари geber da», её глаза, которые одновременно ненавидят и любят. Бессонница сжимает горло. Он садится, нащупывает тапочки. Встаёт. Идёт на кухню — короткий коридор одноэтажного дома, мимо гостиной с тёмными окнами. Включает подсветку над вытяжкой — слабый, молочный свет. Подходит к нижней тумбе. Тянет выдвижной ящик на себя — он идёт с лёгким скрежетом. Достаёт стакан. Наливает воды из кувшина. Подносит к губам, делает глоток. И в этот момент — ХЛОПОК. Дверь в дом ударяется с такой силой, что кажется — стены дрогнут, а крыша сейчас рухнет. Громкие, тяжёлые шаги — не каблуки, а кроссовки, но твёрдые, злые, быстрые. Эсме влетает в кухню. Волосы собраны в небрежный хвост, пряди выбились. Лицо раскраснелось — то ли от ночного холода, то ли от гнева, который клокочет внутри неё, как лава. — Ты! — её голос режет тишину. Адиль замирает со стаканом в руке. — Я! Что… — Что? Ты спрашиваешь «что»?! — она делает шаг вперёд, и он инстинктивно отступает. — Ты запретил Элени видеться с Оручем! Ты! Как ты смеешь решать, с кем ей быть? — Эсме, давай поговорим спокойно… — НЕТ! — кричит она. — Не надо спокойно! Ты не имеешь права указывать нашей дочери! Она взрослая! Она переводит взгляд на его руку — стакан. Потом смотрит на верхнюю полку. Там нет стаканов. Пусто. В её глазах вспыхивает понимание: он переложил их обратно. — Ты… ты даже стаканы спрятал, — она выдыхает с презрением. — Они в нижнем ящике, ты знаешь… — Они должны быть наверху! Где я их поставила! Она отталкивает его плечом — неожиданно сильно — и он, не ожидая, делает шаг в сторону, ставя стакан на стол, чтобы не разлить. Эсме наклоняется, выдвигает ящик, выхватывает оттуда три стакана. — Эсме, не надо! — Молчи! Крах! Первый стакан разлетается на осколки. Второй — бах! — вдребезги. — Остановись! — кричит Адиль, делая шаг к ней. — Не лезь! — она замахивается, чтобы швырнуть другую. Он перехватывает её запястья. Быстро, жёстко, как учили годы и драки. Прижимает её руки к её же телу — чуть выше локтей, крепко, так, что она не может двинуться. — Ты себя порежешь, — говорит он тихо, но властно. — Осколки везде. — Отпусти! — она дёргается, но он не ослабляет хватку. — Нет. Она борется секунду, две. Потом затихает. Он отступает на полшага, уводя её от битого стекла, и теперь они стоят посередине кухни, слишком близко. Он всё ещё держит её руки прижатыми к её телу. Их разделяют несколько сантиметров. Она чувствует жар его тела через ткань своей футболки. Он чувствует, как дрожит её дыхание. Тишина. Только их дыхание — тяжёлое, томное, горячее. Оно смешивается, становится одним. Эсме смотрит куда угодно — в пол, в стену, на осколки, — только не в его глаза. Она боится. Боится того, что увидит там. — Отпусти, — шепчет она, и в этом шёпоте уже нет ярости. Только мольба и паника. — Нет, — отвечает он так же тихо. — Посмотри на меня, Эсме. Она мотает головой. — Посмотри. Молчание тянется бесконечно. Где-то в горах ухает филин. Ветер бьёт в окно. Наконец она поднимает взгляд. И всё — она падает. Его глаза — зелёные, как лес после дождя, как мох на старых скалах, как изумруд, в который она упала двадцать лет назад и с тех пор не может вынырнуть. Сейчас они тёмные, расширенные, с золотыми искрами от кухонной подсветки. В них — усталость, бессонница. И — она. Вся она. Всё ещё она. Несмотря на «Кочари, умри», несмотря на осколки, несмотря на двадцать лет ада. Её гнев уходит куда-то далеко. Тает, как утренний туман над горами. Она просто смотрит — и тонет. Утопает в этих зелёных глазах, как в море, которого здесь нет, но которое она чувствует кожей. Он что-то говорит. Губы движутся. Он говорит, что она не может так врываться, крушить дом по ночам, бить посуду, кричать, а потом… но она не слышит. Все его слова проходят мимо её ушей, потому что она смотрит на его губы. Чуть суховатые. С трещинкой на нижней — там, где он закусывает их, когда злится. И на них остались капли воды — той самой, которую он пил до её прихода. Ей надоедают его нотации. Она встаёт на цыпочки. И затыкает ему рот поцелуем. Агрессивно. Спонтанно. С прикусом. Она вжимается в него, и он от неожиданности теряет равновесие — опирается на стол, подаётся назад, наклоняясь к ней, и настырно отвечает. Меняет угол, прижимает её к себе, углубляет поцелуй. Теперь она прижата к столу вплотную. Он поднимает её легко, сажает на столешницу, не разрывая губ. Её ноги раздвигаются, и он встаёт между ними. Их поцелуй становится влажным, глубоким, почти неприличным. Она стонет ему в рот. — Не здесь, — выдыхает она вдруг, отрываясь. — Не здесь же, Кочари. Он усмехается, подхватывает её под бёдра. Она обвивает его талию ногами. Её пальцы запутываются в его волосах — волнистых, чуть длиннее обычного, мягких. Одной рукой она обхватывает его шею, второй тянет за волосы, заставляя наклонить голову. Он выходит из кухни, неся её. По дороге они целуются — прерывисто, жадно. У стены он останавливается на секунду, чтобы прижать её к себе сильнее, и в этой спешке задевают лампу — та падает на пол с глухим стуком. — Похер, — шепчет он ей в губы. — Похер, — шепчет она в ответ. Она стаскивает с него футболку через голову — он помогает. Он сбивает вниз её свитер, потом футболку. Джинсы остаются где-то в коридоре — она вытаскивает ноги, а он даже не заметил, когда они упали. В спальню они входят почти голые. На ней — только кружево трусиков. На нём — штаны, сбитые до половины. Он укладывает её на кровать — нежно, но с такой силой, что пружины скрипят. Эсме падает на спину, раскидывает волосы по подушке. Он нависает сверху — огромный, тёмный силуэт на фоне лунного света, который на миг прорвался сквозь тучи. — Ты невыносима, — шепчет он, целуя её шею. — Ты тоже, — она выгибается, впиваясь ногтями ему в спину. Он медленно, с намеренной неспешностью, ведёт губами дорожку от её губ вниз. Сначала — уголок рта, чуть солоноватый от пота и слёз. Потом подбородок, где она всегда замирает, когда он целует это место. Потом шея — нежная, открытая, с бьющимся пульсом. Он задерживается там, чувствуя, как её сердце колотится под его губами. — Кочари… — выдыхает она. — Тихо, — командует он, не поднимая головы. Она сжимает простыни, но молчит. Он целует ключицы — сначала левую, потом правую, проводя языком по тонкой коже. Спускается к груди. Обводит сосок языком — один раз, второй, третий, каждый раз дразняще медленно. Она выгибается, подаваясь навстречу, но он отстраняется. — Не торопись. — Кочари… — это звучит как угроза и мольба одновременно. — Что «Кочари»? — он усмехается, сжимая её грудь ладонью, большим пальцем надавливая на сосок. Она стонет. — Издеваешься… — Да. — Он целует её в живот — влажно, с лёгким прикусом. Кожа под его губами покрывается мурашками. — Ты разбила мои стаканы. Ты заслужила. Она хочет ответить, но он накрывает её рот поцелуем — глубоким, требовательным, заставляя забыть все слова. Он сползает ниже, стягивая с неё трусики — медленно, не торопясь, наслаждаясь тем, как ткань скользит по её бёдрам, как она приподнимает таз, помогая ему. Остаётся только она — вся, открытая, влажная, дрожащая. Он садится на колени между её ног и просто смотрит. — Ты прекрасна, — говорит он, и это не комплимент, а констатация факта. — Даже когда злая. Даже когда бьёшь посуду. — Кочари, хватит… — Хватит чего? — он проводит пальцем по её внутренней стороне бедра — легко, почти невесомо. Она дёргается. — Хватит того, что я тебя хочу? Или того, что ты хочешь меня? Она не отвечает. Её дыхание сбивается. Он наклоняется и целует её между ног — не глубоко, а так, только губами, только чтобы она почувствовала тепло. Её бёдра сжимаются вокруг его головы. — Кочари, не смей… — Не сметь что? — он делает это снова — чуть дольше, чуть настойчивее, языком проводя по самому чувствительному месту. Она выгибается, издавая звук, похожий на всхлип. Он отстраняется. Ждёт. — Пожалуйста, — шепчет она, и в её голосе сломалась вся гордость. — Пожалуйста — что? — Не останавливайся. — Я не могу понять. Она смотрит на него — глаза влажные, губы прикушены. —  пожалуйста, не останавливайся. Он улыбается — довольно, хищно. И наклоняется снова. Теперь он не дразнит. Он делает это по-настоящему — языком, губами, ритмично, глубоко, пока она не вцепляется в его волосы, пока не начинает тихо постанывать, пока её бёдра не начинают двигаться в такт. Она близка — он чувствует, как напрягаются её мышцы, как учащается дыхание. И он останавливается. — Кочари… не томи. — А то что? — он отстраняется, садится на колени, смотрит на неё с хитрой усмешкой. — Кочари, не медли, — она почти рычит от нетерпения. — Не издевайся надо мной. — Я? Издеваюсь? — он проводит пальцем по её животу, спускается ниже, касается влажной ткани трусиков, но не проникает. — Я просто пытаюсь понять, чего ты хочешь. Она в ярости, но её тело предаёт её — бёдра подаются вперёд сами. — Ты отлично знаешь, чего я хочу. — Нет, не знаю, — он убирает руку. — Скажи. — Кочари… — Что? Я не умею читать мысли. Она сжимает кулаки, потом расслабляется. Смотрит на него снизу вверх — глаза влажные, губы припухшие. — Я хочу тебя, — говорит она тихо. — Кочари. Я хочу тебя. Он наклоняется, касается губами её уха. — Так бы сразу. И я дал тебе всё что захочешь. — Тихо, — он поднимает голову, облизывая губы. — Я ещё не закончил. Но сначала ты скажешь ещё раз. — Я хочу тебя. Внутри. Сейчас же. — А если я не хочу? Она садится, одним движением толкает его на спину и оказывается сверху. Её волосы падают на лицо, глаза горят. — Я сказала — не медли, Кочари. — Она нависает над ним, проводит рукой по его груди, спускается к животу, ниже. Обхватывает его — твёрдого, пульсирующего — и сжимает. Он стонет.  — Не издевайся надо мной. Я хочу тебя. Я хочу тебя, Адиль. Он рычит, перехватывает её за талию и переворачивает обратно — одним движением, сильным, властным. — Хорошо. Но я сверху. Он входит в неё медленно. Так медленно, что она впивается ногтями ему в плечи, умоляя глазами. Дюйм за дюймом, чувствуя, как она раскрывается, сжимается, принимает. Когда он внутри до конца, они оба замирают. — Смотри на меня, — командует он. Она поднимает глаза. Его лицо в нескольких сантиметрах от её — напряжённое, потное, с расширенными зрачками. — Адиль… — шепчет она, и это имя звучит как самый сладкий стон. Он начинает двигаться. Сначала плавно, раскачиваясь в ней, как на волнах. Потом быстрее. Жёстче. Она обхватывает его ногами за талию, прижимая ближе, и он входит глубже, на что способен. — Да… — шепчет она. — Да, Кочари… — Не Кочари, — он сжимает её запястья над головой одной рукой, второй придерживает за талию, задавая ритм. — Кто я? — Адиль… — выдыхает она, и это срывается с её губ как молитва. Каждый толчок — с её именем на его губах, с его именем на её. Она царапает его спину, оставляя красные полосы от лопаток до поясницы. Он целует её, кусает за нижнюю губу, заставляя стонать громче. — Ещё, — хрипит она. — Сильнее. Он ускоряется, вбиваясь в неё с такой силой, что кровать ударяется о стену. Она кончает первой — с криком, судорожно выгибаясь, впиваясь ногтями в его ягодицы. Её внутренние мышцы сжимают его так сильно, что он почти теряет контроль. — Ади-и-иль! — её стон медленный, тягучий, манящий, и это имя эхом разносится по комнате. Он продолжает двигаться сквозь её оргазм, не давая ей передышки. Она скулит, выгибается, пытается отстраниться от переизбытка ощущений, но он держит крепко. — Нет, — говорит он. — Ты хотела меня. Получи. Он переворачивает её на живот, приподнимает таз и входит сзади — глубоко, грубо, с каждым толчком прибивая к кровати. Она утыкается лицом в подушку, стонет, выплёвывая проклятия и его имя вперемешку. — Сейчас, — рычит он, и его голос срывается. Он кончает с её именем на губах — громко, хрипло, падая на неё, тяжелый и потный. Они оба дрожат. Её пальцы вцепились в простыни, его — в её бёдра. Долгое время — только дыхание. Он скатывается на бок, но она не отпускает — притягивает его к себе, переворачивает на спину и сама ложится ему на грудь. Он смотрит на неё снизу вверх — слабый, удовлетворённый, почти улыбается. — Ты меня убила, — шепчет он. — Ты сам начал. Она гладит его по волосам — волнистым, влажным от пота, мягким. Пальцы перебирают пряди, успокаивающе, нежно. — Эсме… — Не перебивай. Я скажу. Он закрывает рот. — Ты больше не будешь запрещать Элени видеться с Оручем. Оруч хороший. Ты это знаешь. Ты просто не хочешь, чтобы наша дочь вошла в эту семейку. Но она уже вошла, когда полюбила его. И не тебе решать. — Эсме… — Цыц. — Она прикладывает палец к его губам. — Посмотри на меня, Кочари. Твоя дочь влюбилась в Фуртуну. У вас это семейное. Ты влюбился во Фуртуну, я влюбилась в Кочари. Круг замкнулся. Не мешай им. Он вздыхает, потом нехотя кивает. — Ладно. Но если он сделает ей больно… — Если он сделает ей больно, я первая его убью. А ты будешь стоять рядом. Договорились? — Договорились. Тишина. За окном — горы, ветер, ночь. Она продолжает гладить его волосы. Через несколько секунд говорит: — И ещё. В следующий раз, чтобы стаканы были на верхней полке. Где я их ставила. А то я приду и опять всё разгромлю. Он усмехается, открывает глаза, смотрит на неё снизу вверх. — Если каждый твой визит будет так заканчиваться — пусть там всегда будет пусто. Она мягко ударяет его в грудь: — Кочари, не надо меня злить. — Ладно, ладно, — он ловит её руку, целует ладонь. — Не ругайся. Она улыбается. Он тянет её вниз и целует в уголок губ — нежно, почти неслышно. — Я люблю тебя, даже когда ты бьёшь посуду. — А я тебя — даже когда ты упрямишься. Но это не значит, что ты прав. — Я знаю. Он выключает свет. Накрывает их обоих одеялом. Он сворачивается у неё на груди, она гладит его по волосам, пока его дыхание не становится ровным. — Адиль? — Ммм… — Спи, Кочари. Она целует его в макушку. За окном — горы и тишина. В доме — осколки стаканов и два человека, которые наконец-то перестали сражаться.