Глава 2

Свет был слишком резким. Я даже не открыла глаза — просто почувствовала, как утро плюхнулось мне на лицо, словно кошка, которой наплевать на твоё состояние. Повернулась на другой бок. Простыня сбилась, и прохладный воздух обнял меня за спину. Это было почти приятно. Почти — если не считать привкуса соли на губах. Я не помнила, когда заснула. В какой момент Кай исчез. Был ли он вообще? Открываю глаза. Комната всё та же: мои серые стены, мои серые мысли, книги, с которых уже давно стёрлась мотивация. Запах кофе с кухни, но это не моё. Я забыла купить молоко. Соседка, значит. Хлопок двери, приглушённые шаги, музыка из её наушников — какой-то поп, раздражающий и беспомощный в своей наивности. Тело ощущалось ватным, голова — будто не моя. Но я встала. Потому что иначе — проиграла. На столе — тетрадь по философии. На обложке царапина от чьих-то ногтей. Кошка Киса, возможно. Или я. Уже не вспомнить. Открываю наугад — строки Шопенгауэра плывут перед глазами, бессмысленные и тяжёлые. Будто кто-то чужой говорит мне, как жить. Я пролистала пару страниц — взгляд не цеплялся ни за одно слово. Всё казалось бессмысленным, плоским, как будто я читаю чужую жизнь, а не свою. "Мы фиксируем грех." Слова Кая звучат эхом в голове. Да, фиксируем. Как регистратор перед катастрофой. А потом умываем руки — мол, мы не при делах. Но я была там. Я видела. И сердце не подписывает протокол. Я на автомате собираюсь. Чистка зубов, холодная вода, залипаю на своё отражение. Глаза как у чужой. Как у девочки, которая просто не справляется. Наношу свой типичный макияж. Акцент на глаза. Тени под настроение. Утренние ритуалы немного бодрят и настраивают на новый день. На улице влажный воздух, автобусы пыхтят, как старики, не успевающие за временем. Суматоха сливается в гул. Люди бегут, как будто знают, куда. А я просто иду. В университете всё как всегда. Голоса. Фразы. Телефоны. Шум. Всё, кроме меня. Я иду, как тень. Мне говорят "привет", я отвечаю ртом, но не голосом. Лиза из группы подходит: — Ты как? Хочу сказать: "Я была на суде между мирами и чуть не прокляла собственную душу". Но губы говорят: — Нормально. Скоро пара. В аудитории душно. Кто-то смеётся. Внутри меня всё стучит: не по этой причине, но в такт. Я сажусь у окна. Смотреть на улицу проще, чем на людей. "Ты слишком близко всё воспринимаешь." А как иначе, если всё, к чему ты прикасаешься, потом умирает? Я улавливаю чужие обрывки разговоров — кто-то не сдал курсовую, кто-то купил билет на концерт. Смешно. Кто-то строит планы. А я боюсь засыпать. Я боюсь, что снова увижу ту станцию, и Катю, и кровь, и его глаза. И тут — дрожь. Лёгкий холод по спине. Он здесь. Я не оборачиваюсь. Но чувствую: он стоит за стеклом. Кай. Смотрит. Не говорит. Не вмешивается. Просто свидетельствует. И мне хочется встать. Подойти. Разбить окно. И крикнуть в его молчаливое лицо: "А если я не соглашусь быть частью этой системы? Что тогда?" Но я молчу. Потому что знаю ответ. Потому что боюсь, что он — такой же, как я. Только раньше сломался. А был ли выбор вообще? --- Позже, вечером, я зажгла свечу. Маленькую, церковную. Пахло воском и чем-то детским — надеждой, наверное. Я не знала, как молиться. Никогда не училась. Только чувствовала. — Господи… — голос сорвался, как если бы я украдкой звала кого-то, кого нельзя называть по имени. — Прости её… хоть кто-нибудь… пусть услышит… хоть кто-нибудь… Слова запутывались. Но в них была я. Целиком. Я молилась за Катю. — Перестань. Голос Кая прозвучал сзади — и был холоднее, чем я ожидала. Я не оборачивалась. Руки дрожали, губы шептали дальше, несмотря на страх. Тогда он подошёл. Резко. Поймал мои запястья. — Не делай этого, Алла. Ты не понимаешь, во что вмешиваешься. Я пыталась вырваться, но он держал крепко. Его дыхание — рядом, почти касаясь. Слишком близко. Слишком живой. Он сжал мои руки сильнее, заставляя их опуститься. — Ты же знаешь, что она уже не слышит. — Его голос стал тише. — А ты слышишь. И ты горишь. Я посмотрела в его глаза. Там не было ни злобы, ни жалости. Только… ярость? Нет. Отчаяние. — Я не позволю тебе отдать себя за неё. — Он приблизился. Наши лица — слишком близко. — Ты не можешь запретить мне чувствовать. — Я дышала прерывисто. Его ладони всё ещё сжимали мои. Пульс бился на запястьях. — Ты всё ещё смертная, Алла. — Он склонился ближе. Его губы почти коснулись моей щеки. — И твоя душа — слишком хрупкая для борьбы с тем, чего ты не видишь. На секунду показалось, что он поцелует. Но он лишь выдохнул мне в ухо: — Если ты продолжишь — я тебя удержу. Всеми средствами. И исчез. Как будто и не было. Только свеча продолжала гореть, но теперь её пламя дрожало так же, как я. Но я продолжила... И тогда — всё вокруг замерло. Пламя свечи выгнулось назад, как от невидимого ветра. Воздух стал густым, липким. И вдруг — голос. Гнилой, скользкий, проникающий прямо под кожу: — Ты зовёшь... и я пришёл. Я резко обернулась, отшатнулась — и увидела тень. Не фигуру. Не силуэт. Именно тень, с ртутным блеском вместо глаз. — Какая отвага... Молиться за падших. Хочешь — я могу исполнить это желание. — Кто ты? — прохрипела я. — Просто тот, кто слышит. Тот, кто предлагает. Тот, кто отвечает когда молятся неправильно.— Он склонил голову.— Хочешь сделку? Я дам ей мир. А ты дашь мне... часть себя. Мои руки задрожали. Я отступила назад, но тень скользнула ближе. Воздух стал леденящим. — Алла, отойди от него. Голос. Знакомый. Чистый, как удар колокола среди гнили. Кай. Он появился между мной и тенью, свет свечи вспыхнул сильнее, и существо отпрянуло, зашипев. Вихрь воздуха разлетелся по комнате. — Ты не имеешь права… — начал демон, но Кай перебил: — Она не твоя. Исчезни. Убирайся, — коротко бросил Кай, и оно исчезло. Не испарилось — именно ушло, как будто отступая временно. Воздух очистился, свеча горела ровно. Я стояла, дрожа. А Кай подошёл ко мне вплотную. — Ты не должна была… — начал он, но я не выдержала. Подняла руку и со всей силы ударила его по щеке. — Как ты смеешь! Ты же знал! Ты наблюдал! И молчал! — я набросилась на него, толкала его в грудь, голос срывался. — Ненавижу тебя! Ты… вы все! Вы просто стоите и смотрите! Я… я не кукла! Я не часть вашей проклятой системы! Я дрожала. Он стоял совсем рядом. Наши глаза встретились. — Почему ты всегда приходишь только тогда, когда уже поздно? Он не ответил. Вместо этого приблизился. Его руки — на моих плечах. Он смотрел в лицо, как будто искал в нём остатки света. И потом — резко. Поцелуй. Резкий, властный. Я попыталась отстраниться, но его пальцы вцепились в мои волосы, и он углубил его, будто хотел доказать, что всё ещё может меня удержать. Я отбивалась. Пыталась вывернуться. Грудь горела от злости и страха. Но он не отступал. — Не зови их больше, — выдохнул он мне в губы, — никогда. Он стоял спокойно. На щеке — лёгкий след от пощёчины. Иронично усмехнулся. — Всё предопределено, Алла. У каждого своя роль. Мы не выбираем — мы исполняем. Я хотела снова ударить — но он перехватил мою руку. Резко. И притянул к себе. Наши взгляды скрестились, дыхание стало одним. Он наклонился. Я хотела отпрянуть — но он поцеловал. Глубоко. Настойчиво. Жёстко. Горячо. Снова. Огонь разгорелся внутри. Как будто в сердце врезали пылающий клинок. Я задыхалась — от злости, от страха, от непонимания. И от желания. Он отстранился первым. На его лице была та же усмешка. — Ты сама знаешь, что дальше. И исчез. Тишина. Только треск догоревшей свечи.