побег

***

      Дни тянулись медленно, незаметно перетекая из одного в другой, словно мелкая мутная речка. Майкл придерживался одного и того же сценария: вставал с матраса, обходил подвал, садился обратно, потом ложился, снова вставал. Считал банки солений — двадцать три больших, семнадцать маленьких. Пятнадцать — компот, все остальное овощи и соленья. Даже одна банка грибов, почти развалившихся в кашу. Он различал дни только по приходам Джеда — утро, вечер. И так по новой. Он потерял счёт где-то между пятым и седьмым разом.       Иногда ему начало казаться, что он был здесь всегда. Что не было ни Клэр, ни Оливера — его драгоценной семьи. Ни гонок и машины, которые были ему так дороги. Ни друзей, которых он похоронил в том темном амбаре. Был только подвал. Бетон. Плесень. И банки полуистлевших солений.       Майкл пытался есть кашу без отвращения. Таблетки помогали — несколько штук, которые он растягивал, принимая через день, только когда тошнота становилась невыносимой. Они давали ему иллюзию контроля. Иллюзию надежды.       Но он знал, что это ненадолго, потому что блистер пустел. Вчера он выдавил последнюю таблетку себе на язык, проглотил, чувствуя, как горький комок сползает в пустой желудок. Как сначала возмущается тот, а после затихает, успокоившись на лишь на время.       Теперь он был один. Даже его маленький, круглые друзья — кончились. Оставляя его наедине с ужасной действительностью. Только он и его тело, которое предавало его с каждым днём всё сильнее.

***

      Это случилось вечером, когда солнце клонилось к закату, играя теплыми скудными бликами на пыльно-сером потолке. Джед принёс ужин — ту же серую безвкусную кашу, ту же мутную, ржавую воду в немытой годами алюминиевой кружке. Он привычно опустил миску на пол, сел рядом, поджав длинные ноги, подтягивая их к своей широкой груди.       Цепкие глаза внимательно следили за тем, как Майкл отправляет новую ложку каши себе в рот. Казалось, для него нет ничего более важного в мире, чем это странное действо. Почти гипнотическое и мерное звяканье ложки о металлическую миску, скребущий звук зачерпывания каши.       Он оторвался только тогда, когда тарелка оказалась пуста. Майкл демонстративно перевернул ее, показывая Джеду, что внутри не осталось ничего. Даже крошки. Глаза под маской сверкнули, и Майкл мог бы поклясться, что заметил, как в уголках собираются мелкие морщинки.

Джед улыбался.

      Майкл услышал это сразу. За время прибывания в затхлом подвале, казалось, все еще рецепторы обострились. Все пять чувств работали, словно бы на пределе. Слух уловил это первым.       Засов на двери опустился, издав тяжелое неприятное лязганье. Но сейчас что-то было не так. Обычно железный прут заходил в пазы с глухим металлическим щелчком, который отдавался в груди, словно удар колокола. Сегодня щелчка не было. Только скрежет. Только мягкий, приглушенный стук, будто бы прут вошёл не до конца, застрял где-то на полпути.       Майкл немедленно замер. Сердце заколотилось где-то в горле, кровь прилила к лицу, окрашивая его почти в алый. Мужчина сидел не двигаясь, прислушиваясь к шагам наверху. Джед ходил по дому — медленной, шаркающей походкой. Его шаги отдавались в потолочных балках.       Потом шаги затихли, погружая дом в тревожную тишину. Майкл ждал, сам не понимая — чего конкретно. Минута. Пять. Десять. Выматывающее нервы ожидание. Но наверху все еще стояла знакомая, гнетущая тишина.       Он медленно поднялся. Ноги дрожали — от слабости, от страха, от того, что он слишком долго сидел в неудобной позе, подогнув под себя колени, будто в молитве. Он сделал острожный шаг к двери. Остановился. Прислушался.

Ничего.

      Он протянул руку, коснулся двери оледеневшими пальцами. Дерево было шершавым, с заусенцами, которые кололи кожу. Он нащупал край, потянул на себя, но дверь не поддалась.       Майкл дернул сильнее. Край двери приоткрылся — на сантиметр или два. В щель потянуло прохладным воздухом, пахнущим пылью, сухой травой и свободой.

Свободой.

      Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, быстрее, болезненно заколотилось в ушах. Майкл просунул пальцы в щель, вновь рванул дверь на себя, и она открылась. Засов торчал из паза криво — железный прут застрял, не дойдя до конца какой-то сантиметр. Майкл вдохнул полной грудью, после выскользнул в коридор и замер.

Темнота.

      Не та плотная, живая темнота подвала, которую он уже привык чувствовать кожей. Другая. Серая, размытая, с силуэтами мебели по углам. Где-то слева маячило окно — заколоченное досками, сквозь щели пробивался мутный лунный свет.       Майкл стоял на холодном деревянном полу и не мог надышаться. Тело трясло — крупно, неудержимо, словно в лихорадке. Он знал, что нужно бежать. Сейчас. Немедленно. Пока Джед не проснулся. Пока еще не поздно.       Мужчина решился и сделал шаг. Под ногой что-то тихо скрипнуло — половица прогнулась, издав долгий, тоскливый звук, который в тишине прозвучал оглушительно, словно выстрел.       Майкл вновь замер. Зашевелил обветренными, искусанными губами, читая молитвы всем богам, о которых когда-либо знал. И кажется, кто-то из них все же услышал его, потому что тишина не сменилась тяжелым топотом ног. Она стояла такая же чистая и пронзительная, как и несколько минут назад.       Он сделал следующий шаг. Зачем третий, четвёртый. Ноги сами несли его вперёд. Коридор кончился, Майкл набрел на комнату. Большую, пустую, с ободранными обоями и печкой в самом конце. Луна светила в разбитое окно, и в её свете комната казалась чёрно-белой фотографией — старые стулья у стены, стол, накрытый выцветшей скатертью, и пыль, которая кружилась в воздухе, словно карновальные блестки.       Дверь на улицу была прямо перед ним. Майкл видел её — высокую, деревянную, с ржавой ручкой. До неё было пять шагов. Четыре. Три. Он сделал два из них. И услышал чужое дыхание.       Оно было тяжёлым, хриплым, оно шло откуда-то справа, из темноты, и Майкл знал этот звук. Он слышал его каждую ночь. Каждую минуту. Он жил в этом звуке, словно в клетке. — Мама? — растерянно произнес Джед.       Майкл втянул голову в плечи. Медленно обернулся, боясь встретить чужой темный взгляд.       Джед стоял в дверях спальни — огромный, словно скала. Луна падала ему на спину, и в её свете он казался чудовищем из детских сказок — слишком большим, слишком тёмным, слишком неправильным. Маска на его лице ходила ходуном из-за частого дыхания. А глаза под ней горели диким, немигающим огнём. — Мама, — медленно повторил он. — Плохо.       Майкл попятился. Пятки упёрлись в порог — дверь на улицу была прямо за спиной, один шаг, последний. Он протянул руку назад, нашарил ручку, в любую секунду готовый сорваться с места. — Я не твоя мать, — сказал он, голос его сорвался, прозвучал тонко, почти по-детски. — Отпусти меня. Пожалуйста. Отпусти.       Джед сделал шаг вперёд. Быстрый шаг. Неуклюжий, но стремительный, как у зверя, который бросился на добычу. Его рука метнулась вперёд, схватила Майкла за плечо, рванула назад. Не больно, скорее слишком крепко. Будто обладатель руки не осознавал всю ее силу.       Майкл ударился головой о стену, охнул, выдыхая воздух, который буквально вышибло из лёгких. Джед навис над ним, закрывая собой весь мир. От него пахло страхом — его собственным и чужим. Въевшимся в одежду, в кожу, в самую суть. — Мама, — сказал Джед. Теперь его голос дрожал. — Мама... плохо. Мама не уходит. Мама... нельзя.       Он обхватил Майкла за плечи, прижал к себе, и мужчина почувствовал, как колотится сердце этого огромного тела — бешено, часто, как у загнанного зверя. — Джед плохой? — спросил он, и в его голосе появилась новая нота — болезненная и умоляющая. — Мама... Джед злой? — Я не... — начал Майкл, но Джед не дал ему закончить.       Он отстранился, посмотрел в глаза, и Майкл впервые увидел их вблизи — красные, воспалённые, с расширенными зрачками. Глаза ребёнка, который потерял самое дорогое. Глаза, в которых не было злобы. Только страх. Только отчаяние. — Мама любит сына? — спросил Джед. — Мама... не уходит?       Майкл смотрел в эти глаза и понимал, что проиграл. Не потому, что был слабее. Не потому, что Джед был сильнее. А потому, что он больше не мог бежать. Не мог бороться. Не мог сопротивляться той странной, больной связи, которая начинала затягивать его, как болото, заставляя захлёбываться, неминуемо уходя ко дну. — Не уходит, — сказал он тихо, после добавив чуть громче, — Мама не уходит.       Джед выдохнул. Весь его огромный организм выдохнул — плечи опустились, руки разжались, сердце перестало бешено колотится, нарушая тишину своим ритмом. Он обмяк, прижался щекой к плечу Майкла, и Майкл почувствовал, как по его коже течёт что-то тёплое и влажное.

Слёзы.

       Зверь. Убийца. Человек, который размозжил голову Лукасу одним ударом — сейчас плакал. Беззвучно. И надрывно, словно маленький ребёнок. — Мама, — прошептал Джед. — Мама... прости. Сынок... не хотел.       Майкл стоял, прижавшись спиной к стене, и гладил его по грязной, засаленной футболке. Он не знал, зачем это делает. Может быть, чтобы успокоить. Может быть, чтобы выжить. А может быть, потому что в глубине души он действительно начинал верить, что этот огромный, несчастный, смертоносный человек — его сын. Он не знал, что страшнее.       Джед отстранился первым. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, поднял на Майкла заплаканный взгляд. — Мама... спать. Джед рядом.       Он взял Майкла за руку — осторожно, почти нежно — и повёл обратно в подвал. Не тянул, не толкал.       Майкл не сопротивлялся. Он просто шёл следом, чувствуя, как холодный воздух свободы уходит из лёгких, сменяясь тяжёлым, спёртым запахом подвала. Дверь закрылась. Засов лязгнул — на этот раз уже до конца.       Майкл стоял посреди подвала и смотрел на дверь, за которой осталась его единственная надежда на спасение. — Прости, Клэр, — прошептал он. — Прости, Оливер.       Он сел на матрас, прижал колени к груди и закрыл глаза. Но не плакал. Слез уже не было.

***

      На следующее утро Майкл проснулся от странного ощущения в груди. Сначала он подумал, что ему просто неудобно спать. Матрас продавился, пружины впивались в бока, и он проворочался всю ночь, не находя положения, в котором тело переставало болеть. Но когда он сел и потянулся, боль никуда не ушла.       Она сидела где-то внутри, под кожей, тупая и ноющая. Как синяк от удара, который только начал наливаться кровью. Майкл опустил взгляд.       Грудь выглядела обычно — плоская, мужская, с редкими светлыми волосками. Но когда он провёл пальцами по соскам, они отозвались острой болью.       Чувствительные. Набухшие. Такими они иногда становились от холода — но сейчас в подвале было... нормально.       Майкл подумал о том, что это странно. Но списал все на неудобную позу или ушиб, когда Джед стиснул его в своих огромных руках.       Он попробовал не обращать внимания. Но в течение дня боль становилась только сильнее, глубже, будто кто-то вкручивал под кожу тупые иглы. Каждый раз, когда он двигал плечами, ткань рубашки тёрлась о соски, и по телу пробегала волна тошнотворного покалывания.       Майкл снял рубашку, оставаясь в тонкой, белой майке. Но легче не стало.       Он сидел на матрасе, прижимая ладони к груди, и не понимал, что происходит с его телом. Оно будто менялось. Становилось чужим. Каждый день он обнаруживал что-то новое — слишком острую чувствительность, слишком быструю усталость, слишком странные реакции на вещи, на которые раньше он не обращал внимания.       Джед пришёл вечером, словно по расписанию. Вот только сегодня он принёс не знакомую кашу — пахнущую горелой крупой, на этот раз в миске было несколько крупных картофелин, неаккуратно почищенных, словно это делали тупым старым ножом. Поставил миску на пол, сел на своё обычное место, на расстоянии вытянутой руки. — Есть, — сказал он тихо, — Мама... кушать. Мама не любит кашу. Джед нашел... другое.       Майкл взял варёную картошку в руку. Есть не хотелось — тошнота вернулась с новой силой, теперь уже без всяких таблеток. Но он знал, что если не будет есть, то ослабнет окончательно. А ослабнуть — значит умереть.       Он осторожно откусил. Прожевал. С трудом заставил себя проглотить. Картофель на удивление пошел легче, чем надоевшая каша. Желудок почти не отозвался, лишь кольнул болезненной пустотой.       Джед смотрел на него, как и всегда. Но сегодня его взгляд был другим — более острым, более жадным. Он перебегал с лица Майкла на его грудь. Потом снова на лицо. Потом снова на грудь.       Майкл заметил это, когда подносил картофель ко рту. Он замер. Рука застыла в воздухе. — Что? — спросил он. Голос прозвучал резче и громче, чем он хотел.       Джед не ответил. Он просто смотрел — на грудь Майкла, на соски, которые проступали сквозь тонкую ткань светлой майки. А потом протянул руку.       Это произошло медленно. Очень медленно. Джед двигался так, будто боялся спугнуть дикого зверя — осторожно, плавно, без резких движений. Его грязные, мозолистые пальцы коснулись груди Майкла. — Не трогай, — прошипел мужчина, перехватывая чужое широкое запястье. — Не надо.       Джед не убрал руку. Он нажал — легко, почти невесомо — провёл большим пальцем по груди, и по телу Майкла пробежала странная волна. Не боль. Не удовольствие. Что-то посередине, что-то такое, чего он никогда не чувствовал раньше. — Больно? — Нет, — отозвался Майкл и двинулся дальше на матрасе, — Просто... убери руку. И не трогай меня.       Джед послушно убрал. Но его взгляд остался. Он смотрел на грудь Майкла так, будто видел её в первый раз. Будто что-то изменилось. Будто он нашёл то, что искал всё это время. — Молоко.       Джед сказал это с такой уверенностью, с такой детской верой, что у Майкла похолодело внутри. Он хотел закричать, сказать, что это невозможно, что он мужчина, что молоко не может появиться у него. Но слова застряли в горле.       Потому что он вспомнил лекарства, которые принимал. Вспомнил, что один из побочных эффектов метоклопрамида — повышение пролактина. Врач говорила ему об этом, когда выписывала рецепт. Тогда он не придал этому значения. А теперь было слишком поздно. — Глупости, — сказал он вслух.

***

      Судьба играла с Майклом слишком злую шутку, ведь через несколько дней он проснулся от того, что футболка на груди была влажной и холодной.       На ткани, прямо на соске, расплывалось маленькое мокрое пятно. Майкл коснулся его пальцем — жидкость была липкой, мутноватой, без цвета и почти без запаха. Он поднёс палец к носу. Ничего. Потом лизнул. Сладковатый привкус. Почти как молоко, но не совсем. Более жидкий. Более водянистый.       Майкл смотрел на свою грудь, на мокрое пятно, на палец, которым он только что коснулся жидкости, и не мог дышать. Внутри всё оборвалось — сердце, лёгкие, желудок. Всё, что делало его человеком, вдруг перестало работать. — Нет, — почти закричал он. — Нет, нет, нет.       Он тёр футболку, пытаясь убрать пятно, но оно не хотело исчезать. Наоборот, будто бы даже стало чуточку больше.       Майкл сидел на матрасе, прижав руки к груди, будто стараясь спрятать ее, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. — Это не может быть правдой. Этого не происходит. Я мужчина. Меня зовут Майкл. У меня есть жена и маленький сын...       Но его тело говорило иначе. Его тело предавало его. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. А теперь оно начинало производить молоко. Как у женщины. Как у матери.       Майкл закрыл лицо руками и просто завыл. Тихо. Беззвучно. Просто выдохнул весь тот ужас, который скопился внутри за все эти дни, и сжался в комок, отвернувшись к стене.