Глава 4: Эхо в зеркале.

Ноябрь принес в Хогвартс первые заморозки, но холод, который чувствовала Ливия, не имел отношения к погоде. Кошмары стали ее постоянными спутниками, превратив сон из отдыха в изнурительное испытание. Каждую ночь она возвращалась в свой личный, бесцветный ад — серый сад под пепельным небом, где не было ни ветра, ни звуков. Она шла по хрустящей, как сухостой, траве, и каждый ее шаг оставлял за собой след абсолютной пустоты, словно сама земля под её ногами теряла смысл. Мир вокруг Ливии потерял четкость, превратившись в бесконечный лабиринт из бледного тумана и застывших теней. Она шла по саду, которого не было ни на одной карте, где небо имело цвет остывшей стали, а воздух был лишен вкуса и движения. Здесь не пели птицы и не шелестела трава; всё пространство было заполнено рядами призрачных роз, чьи бутоны казались отлитыми из мутного, серого воска. Ливия чувствовала, как холод этого места просачивается сквозь одежду, касаясь самой души, высасывая из неё остатки жизненного тепла. Она протягивала руку к призрачным розам, желая ощутить хотя бы укол шипа, доказать себе, что она еще жива и способна чувствовать боль, но цветы рассыпались в серую пыль еще до того, как её пальцы успевали коснуться лепестков. Эта пыль не оседала на землю — она просто исчезала в воздухе, словно её никогда не существовало. А в центре сада, под черным, искривленным скелетом мертвого дерева, чьи сухие ветви царапали небо, как пальцы утопленника, всегда стояла фигура, закутанная в плотные, неподвижные тени. Она не говорила и не двигалась, в ней не было ни угрозы, ни ярости, лишь бесконечное, пугающее терпение. Ливия видела лишь неясный контур, но чувствовала исходящий от него зов. Фигура манила её к себе обещанием полного, окончательного покоя — избавления от пульсирующей боли в висках, от тяжелых, разъедающих сердце воспоминаний, от самой изматывающей необходимости быть кем-то, носить имя и бороться за каждый вдох. Тень предлагала Ливии то, чего она втайне желала больше всего на свете: право просто исчезнуть. Стать частью этого серого безмолвия, где больше нет ни долга, ни вины, ни завтрашнего дня. Ливия просыпалась с немым криком на губах, который замирал в горле горьким комком. Она судорожно вцеплялась в мокрые от холодного пота простыни, чувствуя, как ногти рвут тонкую ткань, пытаясь якорем удержаться в реальности. Сердце колотилось в горле, а в ушах всё еще стоял шелест рассыпающихся в прах цветов. В такие минуты ей казалось, что настоящим был именно сад, а каменные стены Хогвартса — лишь хрупкая, временная декорация, которая вот-вот осыплется пеплом под весом той безмолвной тени. Мир, казалось, окончательно решил соответствовать её снам. Насыщенные, густые цвета замка, которые поначалу так радовали её глаз после лондонской серости, начали необратимо тускнеть, вымываясь из реальности слой за слоем. Алые знамена Гриффиндора в Большом зале теперь выглядели так, словно их десятилетиями вымачивали в щелочи, превратив в блекло-бордовые тряпки. Глубокий, благородный изумруд Слизерина стал похож на мутную болотную тину, лишенную всякого внутреннего сияния. Даже золотистое пламя свечей теперь казалось Ливии безжизненным белесым налетом на фитилях. Утро не принесло облегчения. Ливия поднялась с постели, когда за окнами еще стояли серые, невнятные сумерки. Она долго стояла перед зеркалом, вглядываясь в черты своего лица, и с облегчением отметила, что в тусклом свете её кожа всё еще кажется плотной, а волосы сохраняют свой медный блеск. Но как только она вышла из комнаты, иллюзия порядка начала давать трещины. Дорога до Большого зала превратилась в испытание. Ливия заставляла себя концентрироваться на тактильных ощущениях: холод камня под ладонью, тяжесть собственного пальто, ворс ковра. Но её зрение настойчиво предлагало другую картину. Войдя в Большой зал, она замерла на пороге. Сотни свечей, парящих под потолком, которые раньше заливали всё вокруг теплым золотом, теперь казались ей застывшими каплями грязного стеарина. Ливия прошла к преподавательскому столу, стараясь не смотреть на студентов — их голоса долетали до неё как из-под толщи воды. Она опустила взгляд на стол. Прямо перед ней стояло блюдо с тыквенным пирогом. Хагрид всегда гордился своими тыквами, и обычно эти пироги сияли насыщенным, почти оранжевым цветом, распространяя аромат корицы и уюта. Но Ливия смотрела на него и не чувствовала запаха. В её глазах глянцевая корочка покрылась налетом извести. Резкие, аппетитные изгибы теста вдруг стали плоскими и неподвижными, словно кто-то выставил перед ней декорацию, высеченную из грубого серого гипса. «Это просто усталость, — твердила она себе, сжимая пальцами край стола так сильно, что побелели костяшки. — Это просто отголосок сна. Пирог не может быть каменным. Он настоящий. Он яркий». Она потянулась было к вилке, но рука дрогнула. Ей показалось, что если она коснется пирога, он рассыплется в ту самую серую пыль, как те розы в её кошмаре. Тошнота подступила к горлу, и Ливия, так и не притронувшись к еде, резко поднялась. Ей нужно было немедленно уйти, спрятаться в полумраке подземелий, пока замок не превратился в прах прямо у неё на глазах. Она почти дошла до выхода, когда чей-то голос заставил её вздрогнуть. — Мисс Торн, дорогая, постойте. У вас всё в порядке с глазами? — Мадам Помфри перехватила её прямо в дверях Большого зала, преградив путь и всматриваясь в лицо Ливии с той самой профессиональной навязчивостью, от которой невозможно было скрыться. — Я наблюдала за вами от самого входа. Вы смотрели на блюдо с тыквенным пирогом так, словно он сделан из серого гипса, а не из лучших плодов Хагрида. Вы даже не притронулись к завтраку. Поппи сделала шаг ближе, бесцеремонно сокращая дистанцию, и её ладонь уже потянулась к лбу Ливии. — Могу предложить капли для остроты зрения или тонизирующее... В замке сейчас ужасные сквозняки, а вы выглядите так, будто вас саму прополоскали в ледяной воде. — Благодарю, Поппи, со мной всё в порядке, — Ливия мягко, но решительно отвела руку медсестры и выдавила вежливую улыбку, которая ощущалась на лице как застывшая, трескающаяся маска. Она всё еще видела перед собой серый сад, и золотистая корочка пирогов действительно казалась ей лишь пыльным муляжом. — Просто освещение в этом зале сегодня... специфическое. Видимо, дело в тумане за окном. — Освещение здесь не менялось со времен постройки, — подозрительно прищурилась Помфри, провожая её взглядом. — А вот люди — меняются. И часто не в лучшую сторону. Ливия не обернулась. Она чувствовала на своей спине колючий взгляд целительницы, но сейчас её волновало только одно: как дойти до подземелий, не врезавшись в стену, которая с каждым шагом становилась всё более прозрачной. Однако вместо того чтобы спуститься вниз, она резко свернула к боковому выходу. Ей нужен был воздух — настоящий, морозный, не отравленный запахами лекарств и старой магии. Она вышла во внутренний двор. Здесь, под серым небом, замок казался более осязаемым. Ливия опустилась на ледяную каменную скамью и, наконец, позволила себе сделать то, что боялась делать на людях. Она медленно, с какой-то механической осторожностью, натянула тонкие кожаные перчатки. Она начала носить их постоянно — не только в холодных лабораториях, но и в залитых светом коридорах. Ей казалось, что её собственные руки стали чужими. Под кожей больше не пульсировала живая, горячая кровь. Вместо неё там, глубоко в тканях, медленно расползалась серая сеть трещин, похожая на разломы в пересохшей земле или на старом, забытом портрете. В некоторых местах кожа казалась такой истонченной и хрупкой, что, казалось, малейшее резкое движение — и она лопнет, осыпаясь безжизненными чешуйками пепла, обнажая пустоту внутри. Перчатки стали её последним рубежом, её тайной броней, сдерживающей этот медленный распад. — Решили сменить министерский лоск на образ могильщика, Ливия? Или вы надеетесь, что слой кожи скроет от меня то, что вы так бездарно пытаетесь утаить? Этот низкий, пропитанный ядом голос заставил её вздрогнуть. Снейп стоял в тени арки, его черная мантия сливалась с темными углами замка. Он не сводил с неё тяжелого, анализирующего взглядя. Ливия видела, как он следил за каждым движением её пальцев, которые теперь казались ей неестественно жесткими, словно они начали каменеть. — В замке сыро — коротко бросила она, не глядя на него и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просто... привыкла. Руки мерзнут. — Руки мерзнут у покойников и у тех, чья плоть начинает превращаться в мертвый камень, — Снейп сделал шаг к ней, выходя из тени. Он наклонился ближе, и его присутствие отозвалось в ней странным, болезненным резонансом. — Снимите их. Сейчас же. Я наблюдал за вами в зале — вы касаетесь предметов так, словно боитесь, что ваша кожа треснет от малейшего усилия. Или вы боитесь, что под перчатками я увижу то же самое, что видел в глазах тех несчастных детей? — Не здесь, Северус, — прошипела она, наконец встретившись с ним взглядом. В её голосе прорезалась паника, которую она больше не могла скрывать. Она подняла на него глаза, и Снейп замер. Её зрачки были расширены, поглощая скудный свет утра, а в радужке, обычно такой льдисто-голубой и острой, он увидел пугающую серую дымку — будто в прозрачную воду бросили горсть грязного снега. Снейп замолчал, его челюсти плотно сжались. Он хотел что-то сказать — возможно, схватить её за руку и силой увести в лабораторию, — но звук быстрых, дробных шагов по гравию заставил их обоих мгновенно выпрямиться и выстроить свои привычные щиты непроницаемого безразличия. Ливия поспешно отвернулась, пряча лицо в высоком воротнике пальто, а Снейп принял свою самую высокомерную и отстраненную позу, скрестив руки на груди. Тень, в которой они стояли, внезапно рассеялась, когда из густого утреннего тумана буквально вынырнула профессор Стебль. Она выглядела подозрительно бодрой для такого мрачного, лишенного красок утра: её щеки горели румянцем, а сама она была с ног до головы перепачкана в свежей, пахнущей перегноем земле. — О, профессор Снейп! Мисс Торн! Какая удача, что я встретила вас именно здесь! — воскликнула она, не замечая (или делая вид, что не замечает) наэлектризованной тишины, застывшей между ними. Она оживленно замахала рукой в испачканной садовой рукавице. — Я как раз направлялась к замку, чтобы найти вас. Вам обоим нужно немедленно взглянуть на это. В третьей теплице вырос новый пульсирующий «неоновый индиго». Ливия медленно перевела взгляд в сторону оранжерей, чьи стеклянные крыши тускло поблескивали в утреннем мареве. Там, за прозрачными стенами, Помона видела чудо — пульсирующий «неоновый индиго», редчайший всплеск жизни, который должен был вызывать восторг. Но для Ливии этот цвет не существовал. Там, где Стебль видела магическое сияние, Ливия видела лишь грязные, пыльно-серые бутоны, едва отличимые от комьев сухой земли. Весь мир превращался в одну бесконечную, безжизненную пустошь, и смотреть на это «торжество природы» было выше её сил. — Простите, Помона, у меня срочные отчеты для Министерства, — соврала она, чувствуя, как ложь горьким пеплом оседает на языке. Она сделала шаг назад, намеренно уходя из полосы света в густую, холодную тень арки, словно пытаясь слиться с камнем. — Возможно, в другой раз. Сейчас я... я не готова это оценить. Цвета... понимаете, Помона, они слишком утомляют. Она произнесла это тихо, но в её голосе прозвучала такая глубокая, выжженная усталость, что даже жизнерадостная Стебль на мгновение замолчала, озадаченно моргнув. Ливия видела, как Снейп резко повернул к ней голову. Его взгляд, острый и тяжелый, буквально пригвоздил её к месту. Он понял. Он услышал в этой фразе не просто каприз, а окончательный приговор её восприятию. Ливия развернулась и пошла прочь, в темноту коридоров, не дожидаясь ответа. Она почти физически ощущала, как за её спиной рушится последняя связь с ярким, живым миром, и тишина, последовавшая за её словами, была предвестником того самого безмолвного сада из её снов. Стебль недоуменно моргнула, переводя растерянный взгляд с удаляющейся фигурки Ливии на Снейпа. Она открыла рот, чтобы что-то добавить, но Северус не дал ей произнести ни слова. — Профессор, займитесь своими растениями, — бросил он тоном, не терпящим возражений, и, даже не дождавшись её реакции, стремительно развернулся. Его мантия взметнулась черным знаменем, когда он пошел вслед за Ливией. Он настиг её уже в пустом переходе, ведущем к лестницам в подземелья. Шаги Снейпа, обычно бесшумные, сейчас звучали по камню чеканно и тяжело. Он преградил ей путь, резко затормозив прямо перед ней, вынуждая Ливию остановиться, чтобы не врезаться в его грудь. — «Цвета утомляют»? — повторил он её слова, и в его голосе прозвучала интонация, от которой по спине пробежал холод. — Ливия, вы лжете Стебль, вы лжете мадам Помфри, мне, и, что гораздо опаснее, вы пытаетесь лгать себе. Он навис над ней, отсекая путь к бегству, и его черные глаза впились в её лицо, пытаясь отыскать в серой дымке её зрачков хоть каплю прежнего льда. — Всё в норме, — она попыталась обойти его, но он не шелохнулся. — Это просто усталость от рунических схем. Мир не может быть ярким круглосуточно. Она натянуто улыбнулась, поправляя перчатку на левой руке, скрывая под кожей ту самую серую трещину, которая в этот момент жгуче пульсировала. Ливия знала: если она признается, план с приманкой рухнет, и Снейп просто запретит ей входить в лабораторию. А она не могла этого допустить. Она должна была довести это до конца, даже если последним цветом, который она забудет, будет чернота его глаз. Эта клятва, данная самой себе в полумраке коридора, стала её внутренним стержнем на следующие несколько дней. Она научилась филигранно лгать: отвечать невпопад, чтобы скрыть заторможенность реакций, прятать руки в складках одежды и опускать взгляд всякий раз, когда Северус подходил слишком близко. Время в Хогвартсе стало вязким, как остывающее зелье. Ливия жила в странном промежуточном состоянии — между лихорадочной работой над «коконом» и растущим оцепенением души. Каждый вечер она возвращалась в свои покои, чувствуя себя всё более прозрачной, словно её сущность медленно вытекала сквозь ту самую трещину на руке, оставляя после себя лишь послушную оболочку министерского аврора. Так прошло еще несколько суток, пока однообразная череда событий не привела её к точке невозврата. Тот вторник начался как сотни других до него. Замок жил своей обычной, суетливой жизнью: по коридорам проносились стайки первокурсников, пахло жареными тостами из Большого зала и влажной землей из теплиц. Ливия провела все утро в библиотеке, пытаясь систематизировать разрозненные сведения о ментальной защите. Перед ней лежали горы свитков, но буквы на пергаменте порой начинали плыть, превращаясь в неразборчивые серые пятна. Она методично записывала рунические связки, когда кончик её пера вдруг замер. Она поймала себя на том, что уже несколько минут смотрит на свою ладонь в перчатке, пытаясь вспомнить, какой именно оттенок кожи был у неё до приезда в Хогвартс. Память подсовывала картинки, но они казались выцветшими фотографиями, оставленными на солнце. — Мисс Торн, вы пропустили завтрак, — раздался сухой голос Снейпа. Он появился из-за стеллажа с запретной литературой так бесшумно, что Ливия вздрогнула, едва не опрокинув чернильницу. — Если вы планируете заморить себя голодом раньше, чем мы закончим кокон, будьте любезны сообщить мне об этом заранее. — Я не голодна, Северус, — ответила она, не поднимая головы. — И здесь слишком... шумно. Снейп обвел взглядом почти пустую библиотеку, где лишь в дальнем углу пара когтевранцев тихо шуршала страницами. Он прищурился, замечая, как она судорожно сжимает перо, словно оно было её единственной точкой опоры в пространстве. — Шум — это движение жизни, — заметил он, подходя ближе. Его черная мантия на мгновение заслонила свет лампы, и Ливии стало легче от этой внезапной густой тени. — Но если вы ищете тишину склепа, я могу порекомендовать вам свои подземелья. Там по крайней мере никто не будет донимать вас советами о правильном питании. — Мне просто нужно умыться, — выдохнула она, чувствуя, как стены библиотеки начинают медленно давить на виски. — И побыть одной. Без свитков. Без рун. Без... этого гула. Гул, который слышала только она — низкий, вибрирующий звук, исходящий, казалось, от самых камней замка — в этот день стал особенно назойливым. Ливия поднялась, на ходу собирая бумаги. Снейп проводил её внимательным, тяжелым взглядом, но не пошел следом. Он знал этот вид профессионального выгорания, когда разум требует изоляции, чтобы не взорваться от избытка информации. Или от чего-то похуже. Ливия шла по коридорам, почти не замечая прохожих. Ей нужно было место, где её точно никто не побеспокоит, где не будет заботливых вопросов Помфри или едких замечаний Северуса. Она поднялась на второй этаж, и её ноги сами привели её к дверям заброшенного женского туалета. Это было идеальное место — всеми забытое, сырое и наполненное тем самым вакуумом, которого она так жаждала. Переломный момент наступил в туалете Плаксы Миртл на первом этаже. Ливия зашла туда в поисках абсолютной тишины, надеясь, что вид бегущей воды поможет ей собрать рассыпающиеся мысли. Призрака, к счастью, не было — лишь капал кран в одной из дальних кабинок. В комнате царил болезненный полумрак; серый дневной свет едва пробивался сквозь засиженные мухами стекла. Она подошла к ряду старых, треснувших раковин и посмотрела в зеркало, покрытое пылью и пятнами сырости. Она хотела лишь поправить выбившуюся огненную прядь, которая теперь казалась ей скорее ржавой, чем рыжей, но внезапно замерла. На долю секунды, на один единственный удар задыхающегося сердца, ее отражение не подчинилось. Оно не повторило ее движения. Пока настоящая Ливия стояла неподвижно, голова в зеркале медленно, с какой-то ленивой, пугающей грацией повернулась и посмотрела прямо на нее. В глазах отражения не было ни капли её собственного страха — там плескалась бездонная, древняя и голодная тоска. Это был взгляд хищника, который смотрит на добычу из-за витрины, зная, что стекло вот-вот исчезнет. Губы отражения дрогнули в подобии ухмылки, которой у Ливии никогда не было — хищной и торжествующей. Ливия резко отшатнулась, задев рукой медный кран. Звук удара о металла и всплеск воды вернули всё на свои места. В зеркале снова была она — бледная, напуганная женщина с растрепанными волосами и расширенными зрачками. Но иллюзия уже была разрушена. Она знала, что видела. Дрожащей рукой она стянула с левой ладони перчатку. Серая линия, которую она заметила пару дней назад, стала длиннее и отчетливее. Она больше не была похожа на вену или случайный след от чернил. Теперь это была явная трещина в самой структуре её бытия, словно по тонкой коже пошла паутина, грозящая в любой момент расколоть её на части, обнажив пустоту внутри. Она в панике натянула перчатку обратно, едва не порвав кожу. Страх перестал быть фоновым шумом; он стал осязаемым, липким и холодным, как дементорский поцелуй. Ливия поняла: это не было внешнее проклятие, которое преследовало её по коридорам. Оно уже было внутри. Оно проросло в неё, пустило корни в её нервную систему и теперь смотрело на мир её глазами, ожидая, когда она окончательно сдастся. Ливия зажмурилась и опустила голову, тяжело дыша. Вода из крана продолжала хлестать, заполняя раковину и переливаясь через край, но звук этот теперь казался ей бесконечно далеким, словно доносился со дна колодца. Она заставила себя поднять голову, но больше не смотрела в зеркало. Отражение теперь было зоной отчуждения, территорией врага. Ей потребовалось несколько минут, чтобы унять дрожь в коленях и вернуть лицу выражение сухой, деловитой сосредоточенности. Она тщательно поправила манжеты, убедившись, что кожаная перчатка плотно облегает запястье, скрывая пульсирующую трещину. Она знала: выйти из этой комнаты — значит снова надеть маску. Но маска становилась всё тяжелее, а лицо под ней — всё прозрачнее. Когда она наконец вышла в коридор, холодный воздух замка показался ей спасительным, но ощущение чужого присутствия в собственной голове никуда не исчезло. Она шла к подземельям, чеканя шаг, надеясь, что ритм ходьбы заглушит внутренний шепот. Она не знала, что её попытка казаться «нормальной» со стороны выглядела как отчаянное балансирование над пропастью. Северус Снейп, со своей почти звериной наблюдательностью, не мог не заметить перемен. Его молчание в эти дни было тяжелым, наполненным невысказанными подозрениями. Он видел, как она вздрагивает от каждого резкого звука — будь то скрип пера или хлопок двери в конце коридора. Видел, как её взгляд порой расфокусируется, устремляясь в пустоту прямо посреди разговора, словно она прислушивалась к чему-то, чего он не мог услышать. Он заметил её новую одержимость перчатками и то, как тщательно она начала застегивать воротник, скрывая шею, будто пытаясь забаррикадироваться внутри собственного тела. Снейп не задавал прямых вопросов. Он понимал, что Ливия — как раненый зверь: любая попытка надавить, любое проявление открытого участия заставит её захлопнуться в своей защитной раковине или, что хуже, окончательно потерять самообладание. Вместо этого он действовал так, как умел только он — через тихие, почти незаметные жесты, которые кричали громче любых слов. Когда они часами сидели в библиотеке, он молча, не отрываясь от своего свитка, пододвигал к ней чашку с дымящимся бодрящим отваром. Напиток пах корицей, горьким цитрусом и какими-то редкими согревающими кореньями, которые он, без сомнения, доставал из своих личных запасов. — Вы опять забыли, что для нормального функционирования нейронных связей человеку необходима жидкость, Ливия, — произносил он однажды, заметив, как её рука, одетая в перчатку, едва заметно дрожит над свитком. — Пейте. И не смейте говорить, что вы не чувствуете жажды. Ваш организм лжет вам. — Я просто увлеклась расчетами — ответила она тихим, бесцветным голосом, даже не взглянув на чашку. — Увлеченность не приводит к тому, что человек перестает моргать, — отрезал он, наконец откладывая пергамент. Он подался вперед, заставляя её встретиться с ним взглядом. — На что вы смотрите? Там, в углу комнаты. Вы не сводите с него глаз уже десять минут, хотя там нет ничего, кроме тени от стеллажа. Ливия вздрогнула, и на мгновение в её глазах мелькнул первобытный ужас. Она не могла сказать ему, что тень в углу только что шевельнулась и протянула к ней призрачные, серые пальцы. — Просто... игра света, — выдохнула она, делая судорожный глоток обжигающего отвара. — Здесь слишком тусклые лампы. В Большом зале он садился так, чтобы закрыть её своей широкой спиной от любопытных взглядов коллег, создавая для неё личное пространство безопасности. Он испепелял ледяным взором любого студента, кто смел подойти слишком близко или заговорить слишком громко, нарушая её хрупкое, вымученное уединение. — Вы ничего не съели, — произнес он однажды за ужином, когда она просто размазывала соус по тарелке, глядя на него как на серую субстанцию. Его голос был сухим, но Ливия услышала в нем ту же ноту, что и в тот вечер у озера. — Если ваше тело истощится, ваш разум падет следующим. Это простая биология, мисс Торн. Ешьте. Это приказ, а не предложение. Ливия подняла на него взгляд. Его лицо было бледным, в глазах отражались огни свечей, и на мгновение ей показалось, что он — единственный яркий, по-настоящему живой объект в этом выцветающем мире. — Почему вы это делаете? — внезапно спросила она, и в её голосе впервые за день прорезалась живая эмоция — смесь любопытства и боли. — Почему вы просто не отправите меня в больничное крыло? Вы ведь видите, что со мной что-то не так. Снейп замер с кубком в руке. Его пальцы сжались на металле так сильно, что костяшки побелели. — Потому что в больничном крыле вас превратят в овощ под действием успокоительных зелий, — ответил он, понизив голос до едва слышного шепота. — А мне нужен напарник, Ливия. Живой, осознающий себя человек, а не пустая оболочка. И еще потому, что я... я не привык оставлять своих на поле боя. Ешьте. Она послушно взяла ложку, чувствуя, как его присутствие создает вокруг неё некое подобие кокона, сквозь который серому туману было труднее пробиться. Это было странное, пугающее и одновременно спасительное чувство — знать, что за твоей спиной стоит кто-то, кто готов удерживать твою реальность, пока ты сама теряешь над ней контроль. Однажды поздно вечером он нашел ее спящей прямо в лаборатории. Она сидела в том самом глубоком кожаном кресле у камина, уронив голову на раскрытый фолиант по рунической криптографии. Свеча на столе догорала, испуская последний, слабый свет и отбрасывая длинные дрожащие тени на каменные стены. На её лице застыло выражение такого измученного, болезненного покоя, что у Снейпа сжалось сердце — чувство, которое он давно считал атрофированным, выжженным годами шпионажа и одиночества. Он подошел ближе, стараясь не шуметь. В неверном свете догорающего фитиля он увидел темные, почти черные круги под её закрытыми глазами и тонкую серую нить-трещину, которая змеей выползала из-под воротника и тянулась к самому уху. Ливия что-то неразборчиво прошептала во сне, её брови мучительно сошлись у переносицы, словно она всё еще вела спор с кем-то невидимым в своем пепельном саду. Снейп замер, его рука непроизвольно дернулась к палочке, готовая обрушить на невидимого врага всю мощь его магии окклюменции, но он вовремя остановился. Заклинания здесь могли только навредить, спровоцировав атаку паразита на её и без того хрупкое сознание. Затем, движением, которое было лишено всякой резкости и привычной грубости, он снял со стены свою запасную мантию — тяжелую, подбитую шерстью и пахнущую им самим: горькими травами полыни и старым пергаментом. Он осторожно, стараясь не разбудить её, накрыл её плечи. Его пальцы на секунду задержались у её шеи, чувствуя слабый, неровный пульс, который бился так загнанно, словно Ливия даже во сне продолжала бежать по бесконечному серому полю, пытаясь спастись от настигающей её тени. Каждый этот жест, каждая непрошеная капля заботы была для Ливии спасением, тонкой нитью, связывающей её с миром живых. Но для того, что росло внутри неё, это было вызовом, актом открытой агрессии. Сущность в ларце чувствовала это тепло, эту прорастающую человеческую связь, и она злилась, требуя полной изоляции своей жертвы. Пока тело Ливии обмякало в кресле под тяжестью мантии Северуса, её сознание снова проваливалось в пепельный сад, но на этот раз сон был иным. Это была не просто картинка, а физически ощутимая пытка. Ливия стояла босиком на земле, которая больше не имела плотности — она прогибалась под ней, как зыбучий песок из серой пыли. Воздух в саду был густым и едким, при каждом вдохе лёгкие наполнялись колючими кристаллами льда, от которых внутри всё немело. Боль пришла внезапно. Это не была резкая вспышка, как от Круциатуса, нет — это была боль «вычитания». Ливии казалось, что из неё по живому вырывают куски памяти, самые яркие и теплые. Она видела перед собой лицо матери, но оно вдруг начало осыпаться сухой штукатуркой, становясь безликим серым овалом. Она пыталась закричать, позвать на помощь, но звук собственного голоса казался ей чужим, механическим, лишенным всякой интонации. Ужас заключался в том, что проклятие не просто причиняло страдание — оно убеждало её, что страдать больше не из-за чего. «Зачем тебе помнить тепло солнца, если оно больше не греет? Зачем тебе чьи-то лица, если они — лишь пятна в твоих глазах?» — шептал голос, который звучал отовсюду и ниоткуда. Ливия чувствовала, как её «я» истончается, как между ней и её прошлым вырастает глухая стена из ваты. Это была агония исчезновения: она всё еще осознавала себя, но уже не понимала, зачем это осознание нужно. Она видела свою руку, и во сне она была полностью серой, как статуя, и из лопнувшей кожи вместо крови сыпался пепел. Фигура под мертвым деревом сделала шаг вперед, и Ливия с содроганием поняла, что у фигуры теперь её собственное лицо — но совершенно пустое, с глазами, затянутыми белесой пленкой. Тем же вечером, пока Ливия металась в этом внутреннем аду, в реальности её тело под мантией Снейпа лишь едва заметно вздрагивало. Серая трещина на её руке под перчаткой пульсировала и росла с хищной жадностью. Она впитывала её страх, как самое питательное топливо, пуская новый, тонкий, как волос, отросток вверх по предплечью, прокладывая путь к сердцу. С каждым ударом этого загнанного сердца трещина становилась глубже, буквально раскалывая её магическую структуру. Мир продолжал терять краски, становясь всё более прозрачным и фальшивым, но в этой наступающей серости двое людей продолжали судорожно держаться друг за друга. Один — из упрямства и проснувшейся вины, другая — из последней, почти неосознанной надежды. Они еще не понимали, что их близость, это негласное признание взаимной ценности, была единственным, что ларец не мог просто стереть. Это была та самая точка сопротивления, маленькое яркое пятно тепла в мире, который на глазах превращался в холодный, безжизненный прах.