Глава третья. Его имя

I

Крисания вошла в кабинет быстро, осторожно, но с присущей ей грацией. Сразу же встретилась с Рейстлином взглядом, и ему пришлось приложить усилие, чтобы не улыбнуться. «Какая глупость». Хрупкую фигуру Крисании облегало тёмно-зелёное платье, острые плечи покрывала светлая накидка. Девушка сделала пару шагов и оказалась рядом с Рейстлином — тот стоял около полок с книгами — сам не знал, что именно искал. Его главная, ждущая своего часа цель была неизменна: найти жрицу, которая станет ключом, — Даламар уже прислал несколько десятков описаний возможных кандидаток, — спуститься в бездну… Ничего нового в трудах других магов Рейстлин уже не отыщет. «Неделя после свадьбы… не больше… и я покину замок, займусь тем, что по-настоящему важно. И Крисания… у неё будет запас зелья, а дальше пусть сама разбирается». За прошедшие дни Крисания так и не открыла ему сути проклятья, ведшего её к смерти. Он… почему-то не настаивал. Неожиданно приятным оказалось то, что у них теперь была общая тайна, что она принимала сваренные им зелья. В глубине её серо-голубых, завораживающе глубоких глаз таилась тревога. Она понимала: за его помощь, за его деликатное молчание и отсутствие расспросов придётся заплатить рано или поздно. Но, судя по всему, ради возможности казаться принцессе Гвиневре здоровой, оставаться рядом с ней, Крисания готова была многое отдать. И поэтому сегодня ночью она пришла к Рейстлину. — Ваше Высочество, спасибо, что дождались… «"Ваше Высочество"... странно, когда она это произносит, звучит не так раздражающе, как обычно». Спросил, избавляясь от нелепой мысли: — Её Высочество долго не отпускала вас? — Свадьба уже завтра. Она… — Крисания вздохнула, взглянула на свои руки. «Сильно волнуется», — не прозвучало, но догадаться было легко. Рейстлин сказал уверенно: — Артур будет справедливым мужем. На это Крисания ничего не ответила. В полумраке кабинета, разгоняемом отсветами огня в камине да мерцанием нескольких свечей, она выглядела особенно задумчивой, даже печальной. С того дня, когда Рейстлин вынудил Крисанию попросить о помощи, ему больше не доводилось касаться её лица, но он запомнил, как нежна и прохладна была её кожа. «Может, Крисания настолько прекрасна, потому что обречена вскоре умереть?» Рейстлин встряхнул головой, и лицо Крисании приобрело странное выражение, точно она подавила улыбку. По венам тут же будто желчь разлилась. «Что её смешит — моё уродство, немощь?» — Что? — спросил резко и сразу пожалел: не нужно ей знать… — Простите, Ваше Высочество… я могу объяснить, если… это уместно. Её голос звучал необычно — раскаяние было окрашено тенью лукавства. Рейстлин и не знал, что Крисания умеет так говорить. И поэтому он ответил неохотно: — Объяснитесь, миледи. Крисания заговорила не сразу, посмотрела на него внимательно. — Просто… ваши волосы… я и подумать не могла, что… у чёрного мага могут быть такие волосы. Рейстлин нахмурился, толком не понимая, как воспринимать её слова. Кудри им с братом достались от матери, только Артуру — кто бы сомневался — повезло больше: у него локоны крупные, королевские… а у Рейстлина — мелкие непослушные кудряшки. Когда-то он пробовал укротить их магией, но быстро бросил это дело, тратить колдовские силы на такую нелепость! А потом… когда ты столь уродлив, какая разница — что у тебя на голове? — Не очень-то вежливо с вашей стороны… — начал он. Но Крисания подняла руку, останавливая его: — Нет, я ведь… у вас красивые кудри, Ваше Высочество. И вы сейчас встряхнули головой, а они… будто последовали за вами. Вот я и улыбнулась. Не обижайтесь, пожалуйста. Её улыбка полнилась искренностью и чем-то… лёгким, юным. Рейстлин отвёл взгляд: — Ладно. Затем он призвал со стола пару склянок, приготовленных для неё. Заметил: — Волнения… вашей госпожи, предсвадебные хлопоты плохо отражаются на вас. Сколько раз вы принимали обезболивающее зелье за последние сутки? Улыбка мгновенно померкла — Крисания сказала тихо: — Три раза. — Это очень много. Она не ответила — и без того всё понимала. Как назло, Рейстлин почувствовал отвратительное першение в горле — с трудом подавил кашель. «Что же это?» Крисания посмотрела на его плотно стиснутые губы, на ладонь, которую он ещё не успел донести до рта, чтобы спрятать свой недуг. Она качнула головой: — Вам не нужно… Настал черёд Рейстлина промолчать. Она нуждается в его зельях, умирает… но это не повод выставлять собственный недуг напоказ. Глотнув зелья из небольшой фляжки, которую всегда носил в потайном кармане мантии, маг сказал глухо: — Леди Крисания, я вскоре покидаю замок. Если хотите получить зелье, созданное специально для вас, то скорее откройте мне всё. Она молчала. Рейстлин невольно подошёл ближе: почему она так упорствовала? Ведь уже приняла его помощь, ведь без его зелий не смогла бы исполнять свои обязанности при дворе… — Я чувствую, — продолжил Рейстлин, медленно проводя ладонью над левой стороной её грудной клетки: невидимая для неколдовского взора чёрная нить по-прежнему тянулась к сердцу. — Чувствую, что это проклятье затрагивает основы жизни и смерти. Здесь есть связь, дар… Крисания закусила губу, произнесла тихо: — Не надо. Не… сейчас. Рейстлин хмыкнул, убрал руку. Потом спросил, пытаясь не выказать раздражения: — Неужели вам не терпится умереть? Крисания долго молчала. В этом её упрямстве было что-то, из-за чего Рейстлин не мог перестать смотреть на неё — возвращаться к ней взглядом. — Это правильно, — наконец выдохнула она. — И… Небесный Отец позаботится о моей душе… после. «Ну конечно! Эта её неистовая вера…» — Даже странно, что вы ещё не жрица, — произнёс Рейстлин, сглатывая. Вдруг представилось: он встречает её в храме Паладайна, ведёт к вратам… «Мне нужен кто-то, способный на такую же преданность. Есть ли среди кандидаток, подобранных Даламаром, равная?» Крисания восприняла его слова серьёзно — кивнула: — Я… уйду в храм. Позже. Гвиневра знает. Вот об этом маг слышал впервые. Он скривился: — Конечно. Очень удобно — пользоваться вашей преданностью до замужества, а затем отправить умирать куда-нибудь подальше. Крисания вспыхнула: — Гвен ничего неизвестно! Вы ведь знаете… это тайна. — Выборочная слепота бывает невероятно приятной, — отрезал Рейстлин. Крисания издала неопределённый звук и, кажется, если бы была хуже воспитана, непременно ударила бы его по лицу. Несколько долгих, напряжённых мгновений они вели безмолвный, яростный разговор. Взгляд Крисании точно стремился пронзить Рейстлина, и он отвечал ей тем же. Потом девушка отступила на шаг, сказала: — Ещё раз благодарю, Ваше Высочество. Я пойду. «Ну, конечно. Получила, что хотела, и бежит». Рейстлин не остановил её, коротко кивнул и отвернулся к книжным полкам. Её желание скрыть всё от Гвиневры, умереть в далёком храме не должно было его задевать. «Я её почти не знаю. Я…» Но сколько бы он ни вглядывался в желтоватые страницы открытой наугад книги, из головы не шли её острые плечи, скрытые накидкой, и эта искренняя улыбка, когда она вдруг заговорила о его волосах… «У вас красивые кудри, Ваше Высочество». «Красивые». Как странно… разве что-то в нём может быть красивым? Мягкое под пальцами… Рейстлин вдруг понял, что уже некоторое время поглаживает собственные кудри. Сердито отдёрнул руку. Этого ещё не хватало…

***

Небесный свод уже стал окрашиваться прозрачным золотом — ночная мгла рассеивалась, отступала… А Крисания так и не уснула толком. Лишь задрёмывала и просыпалась. Она вообще-то привыкла спать подобным образом — боль, прорастающая в теле, редко когда давала отдохнуть, отвары не всегда помогали… Но теперь с зельем от мага Крисания и правда могла поспать, вот только… «Он говорил такие жестокие вещи о Гвен! Он… совсем её не знает, а судит!» Но злость на мага лишь поначалу горела беспримесно и чисто, вскоре Крисанией овладело смутное, тревожное настроение, ведь она ощущала и нечто иное в его ядовитых словах… «Будто он беспокоится… Нет. С чего бы ему? Но он… хранит мою тайну и помогает зельями, и не настаивает на том, чтобы я всё ему объяснила, хоть и заговаривает об этом время от времени. Такая деликатность… даже… доброта. Почему?» Крисания потёрла виски и перевернулась на бок, стараясь не шуметь. Гвен попросила её спать в одной кровати этой ночью — говорила, что не сможет уснуть из-за волнения перед свадьбой, но хоть и проговорила с Крисанией до первого часа, потом погрузилась в глубочайший сон. Не встревожилась даже, когда Крисания на время покинула её ради встречи с Его Высочеством… Ночная встреча с мужчиной — Крисания горько и беззвучно усмехнулась. Будь у неё годы впереди, она никогда бы не позволила себе подобного… Но её ждала только смерть. И перед уходом в вечность — храм. А Паладайна в его величии не волнуют мирские условности. «Вот только… важно ли для Небесного Отца то, что этот мужчина — чёрный маг? А для меня?» Вспомнилось первое утро в Камелоте, когда Крисания — ощущая чистую, высшую радость — сопровождала Гвиневру в дворцовую часовню вместе с несколькими другими леди. «Всё в часовне сияло белизной, возвышало душу. Крисания смотрела на небольшую сцену в светлых тонах, изображённую на стене — Паладайн нисходит к людям. Верующие стоят на коленях, не смея смотреть на своего Бога. Он же положил ладонь на голову одной из девушек, кожа которой была покрыта язвами. Здесь этого ещё не случилось, но Крисания знала: деве суждено принять исцеление из рук Небесного Отца и стать жрицей — прославленной в веках добротой и усердием. Прекрасная судьба. Крисания молилась в то утро о силе не роптать на свою участь, о том, чтобы всегда сохранять душевное благородство и не ощущать уколов раздражения, если Гвен говорит о тяжести предстоящего ей брака без любви. Брак без любви… но разве возможен для благородной дамы, и уж тем более для принцессы, какой-то иной брак? То есть… потом, в благословлённом Паладайном союзе, любовь может родиться, и Крисания верила, что у Гвиневры так всё и будет — она ведь само совершенство, Верховный король обязательно оценит её доброту и живость характера, — но чтобы брак начинался с любви… Крисанию всегда умиляла мечтательность её подруги и госпожи, чистая тяга к свободе, однако сейчас пора забыть о детских снах: стать женой Верховного короля — того, кто спас мир от Такхизис — почётно и важно. Гвиневре необходимо быть его опорой, заботиться о нём как жене. Это отныне её удел. Сторонние мысли мешали молитве, шепотки леди Маргарет и леди Анны отвлекали… «Как много они думают о нарядах и рыцарях и как мало — о важном. Наверное, всё от того, что у них ещё полно времени». Крисания подавила вздох, мысленно пообещала никого не осуждать и позже попросила у Гвиневры разрешения задержаться в часовне. Одиночество помогло настроиться на нужный лад, открыть сердце Небесному Отцу… Уже выйдя из часовни и шагая по коридору к покоям принцессы, Крисания увидела мага. Он тоже куда-то направлялся, но сразу заметил её, и спустя несколько секунд получилось так, что они пошли рядом. — Молились? — спросил он без всякого приветствия. Его прямота была возмутительна… и очистительна. Не нужно тратить драгоценные секунды на грозди бессмысленных фраз. «Я ведь и сама говорила с ним вчера весьма просто… и это казалось правильным». — Да, — ответила Крисания, не интересуясь, как он понял, что она молилась. «Я шла со стороны часовни — вот он и догадался». — Так и знал, что вы из верующих в Паладайна, — сказал маг. — Только не попадите под влияние здешнего верховного жреца — он ужасный интриган. — Я… — пробормотала Крисания, которая не была готова к такому повороту разговора. Прямота — это неплохо, но говорить о верховном жреце в подобном тоне! «И зачем он подошёл ко мне? Хочет потребовать что-то за свою вчерашнюю помощь?» — Не смотрите на меня столь возмущённо и растерянно, леди Крисания. Жрецы — тоже люди. Некоторые хуже прочих, другие — лучше. Они дошли до подъёма на лестницу, которую Крисании нужно было преодолеть, чтобы попасть в покои Гвиневры. Ни к чему продолжать этот разговор… Но Крисания почему-то не удержалась, спросила напряжённо: — Ваше Высочество, а вы… поклоняетесь Тёмной богине? В замке есть её часовня? Оглянулась так, точно часовня — наверняка с алтарём для кровавых жертвоприношений — могла возникнуть прямо из воздуха. Маг подошёл ближе — он был ненамного выше Крисании и это делало разговор с ним до странного задушевным. Запах отпылавшего костра и чего-то пряного окружил Крисанию. «Так пахнет магия?» — Я не поклоняюсь никому из богов, — сказал маг веско, на несколько мгновений встретившись с Крисанией взглядом. И золото его глаз осталось в её мыслях… А потом он предложил ей зайти днём за обезболивающим и восстанавливающим. И Крисания не смогла отказаться… У неё ведь был свой долг». Время, принадлежащее долгу Крисании, постепенно подходило к концу. Девушка прикрыла глаза, думая о том, какой волнительный и важный день ждёт Гвен. Принцесса станет королевой. Женой Верховного короля. Милосердной королевой. Её сердце будет биться ещё долго-долго-долго. Крисания порывисто вытерла ладонью выступившие на ресницах слёзы. Как недостойно. «Прости мне слабость, Небесный Отец».

II

Церемонию решили провести в саду — Гвиневра не была уверена в том, кому именно принадлежала эта идея, — но, пожалуй, так и правда хорошо… День выдался ясный, погожий — небо раскинулось над ними лазурным куполом, солнце нежило лицо и руки Гвен, а лёгкий ветерок трепал её волосы, распущенные по плечам и украшенные золотой сеткой с сапфирами. Голубое платье Гвен поблёскивало вышитыми птицами и цветами, струилось по фигуре изящными волнами. «Он… смотрит? Заметил?» Верховный жрец читал наставление Паладайна, а Гвиневра стояла рядом со своим женихом — одетым в белое, с алым плащом за спиной. Тяжёлая на вид корона, казалось, совсем не обременяла его. Он держался достойно и смотрел будто на ухо Гвен… абсолютно пустым взглядом. В саду собрались наиболее близкие сторонники Верховного короля — его брат-маг, на этот раз державшийся подальше от Крисании, достойные короли, таинственная женщина в тёмно-синем платье, которую звали Леди Озера… Все они внимали словам жреца, по случаю торжества выбравшего необычные золотые одежды. При их дворе жрец никогда не позволял себе подобного — Крисания наверняка поражена… И вдруг Верховный король заговорил, вырвав Гвен из её мыслей. — Клянусь защищать и наставлять вас, Ваше Высочество. «Уже пришло время для клятв, а я…» Её жених между тем продолжал спокойно, почти бесстрастно: — Клянусь справедливо судить вас и разумно поучать. Клянусь всегда направлять вас на пути к мирской правде и божьей истине. С этими словами он опутал запястье Гвиневры зелёным побегом с крохотными белыми цветами, которые она видела впервые. Побеги всегда выращивали жрецы или белые маги специально к брачной церемонии. Когда-то Гвен очень волновала эта часть ритуала, ведь жениху предстояло коснуться её запястья… Но Верховный король действовал быстро и едва дотронулся до её кожи, скрытой длинным рукавом платья, не попытался отодвинуть ткань, как делали порой нетерпеливые женихи. «Все видят, что я ему безразлична». Она сделала усилие над собой — попыталась встретиться взглядом с Крисанией, но внезапно почувствовала... На Гвен с сочувствием и нежностью смотрел высокий черноволосый мужчина с шрамом на правом виске… сэр Ланселот. Гвен знала лишь его имя, видела пару раз, как он беседовал о чём-то с Верховным королём, но сейчас ощутила тепло и благодарность. Сэр Ланселот будто и правда понимал её, пытался поддержать. А Крисания… «Она смотрит на… Его Высочество?! Неужели…» — Ваше Высочество… — обратился к Гвен верховный жрец, и она с ужасом осознала, что молчит слишком долго. Вот и Верховный король глядел на неё с недовольством, сдвинув брови. «Наверное, я опять его задерживаю». Гвиневра произнесла заученное: — Клянусь быть послушной и верной женой, Ваше Величество. Клянусь жить вашей волей и вашими заботами. Клянусь идти за вами по мирской стезе и следовать за вами на пути к божьей истине. Отстранённости в её голосе — столько же, сколько у её блистательного супруга? Гвиневра обвила его запястье поданным ей магическим побегом с алыми цветами. Цвет крови. Цвет любви. Цвет того, чего никогда не будет в их браке. «Не стоило зачитываться историями о любви», — подумала Гвен, пока жрец объявлял их супругами, пока Верховный король оставлял на её губах сухой, едва ощутимый поцелуй. В тех историях, правда, люди не вступали в брак, не проводили вместе долгие годы. Но… герои жить не могли друг без друга, умирали с именем возлюбленной или возлюбленного на устах, или, познав миг счастья, годами расплачивались за своё чувство, неугодное миру. «Если бы я знала, что такое любовь… если бы кто-то раньше… Легче бы мне сейчас было? Ох…» Гвен судорожно сглотнула, вдруг вспомнив о том, чему так упорно старалась не придавать значения, о том, что в читанных ею историях — наиболее смелых, добытых Гвен с большим трудом, ведь Крисании о таком чтении принцессы знать не полагалось — шло после поцелуев и обозначалось стыдливым умолчанием, крайне туманным, но распаляющим воображение намёком. Уже сегодня ночью ей придётся… — Ваше Величество, может, глоток вина? Это уже Крисания оказалась рядом. И Гвен слабо кивнула — пожалуй, вино пригодится.

***

Артур танцевал с Гвиневрой два раза, а за пиршественным столом подвинул поближе к ней запечённые, начинённые мёдом яблоки, — девушкам обычно нравятся сласти, — ещё, пытаясь быть любезным, он сказал пару лестных слов о её платье. Она вежливо благодарила, едва смотря на него. Наверное, волновалась, думая о предстоящей ночи… «Девица ведь». Впрочем, Артур и сам переживал больше, чем мог бы признать. Он не был с женщиной после того как… Четыре года. И когда природа брала своё, то предпочитал… самостоятельно решать проблему. А теперь… С того момента, как Гвиневра произнесла слова клятвы, она перестала быть совершенно чужой ему, точно через невидимые врата прошла — приблизилась на шаг. И с каждым «Ваше Величество», обращённом кем-то из придворных к ней — уже не только к нему, — Артур ощущал эту неминуемую, навязанную ему близость. Он знал, что может теперь — что должен — сделать с этой юной девой по закону людей и бога, и чувствовал тень возбуждения, пока сдерживаемого, но… до момента, когда он окажется наедине с ней оставалось совсем немного. И у Артура голова шла кругом, ладони потели, как у мальчишки, стоило только подумать… «Это будет предательство. Но… я ведь женился на ней ради наследников». Желая отвлечься, Артур огляделся. «Где Рейстлин? Опять куда-то пропал… И что толку с того, что он задержался при дворе! Вечно занят своими тёмномагическими делами…» Вдруг на мгновение подумалось: был бы здесь Мерлин… «И что?», — невесёлая усмешка, так похожая на ту, что таилась на губах брата, разрезала лицо Артура. Верховный король сжал в руке ни в чём неповинный грецкий орех. И когда только успел взять его с тарелки? Как же всё… утомительно. Скучно. Волнительно. Музыка лилась и лилась, гости танцевали и ели, Гвиневра в задумчивости трепала браслет из побега, который Артур оставил у неё на запястье. Назвать её — даже мысленно — своей женой никак не удавалось. «Наверное, после ночи…» Артур решительно осушил до дна кубок. Хватит откладывать неизбежное. Артур встал из-за стола, жестом привлекая к себе внимание: — Короли и королевы, лорды и леди, продолжайте веселиться! Не жалейте вина! Не обижайте моих поваров… И, конечно, пусть музыка звучит до утра. А я и королева Гвиневра покинем вас, как велит традиция. Артур обвёл собравшихся взглядом — многие рыцари, уже разморенные выпивкой, понимающе заулыбались, закивали, но никто не позволил себе неприличных высказываний. Даже король Пеллинор, всегда готовый угостить и друга, и врага остротой, лишь шепнул что-то на ухо соседу, не стал говорить ничего вслух. И хорошо. Сейчас Артур гордился своими приближёнными — это и правда были достойные мужи, способные пощадить скромность девы, которая сегодня стала их королевой. Он подал руку Гвиневре, заметив, как сильно она побледнела. «Страшится того, что будет… Надо с ней нежнее…» Артур знал, чего от него сейчас ждут — не желая разочаровывать двор, подхватил свою королеву на руки и так понёс из пиршественного зала. Здесь благородные сэры не выдержали — кажется, были и шутки, и крики, и сомнительные пожелания, и смех… но всё добродушно. Камелот — дом Артура, его сердце. Камелот обрёл свою королеву… А Артур — жену? На руках у Артура Гвиневра застыла, притихла, кажется, вовсе старалась не дышать. — Не бойтесь, — то ли попросил, то ли приказал Артур, опасавшийся, что её скованность усилит те противоречивые чувства, которые его терзали. Гвиневра ничего не ответила, но постаралась улыбнуться. И он не понял, сколько в этой улыбке правды и сколько — лжи. Наконец они оказались в спальне. Артур опустил Гвиневру на кровать — руки слегка ныли: его королева не была бестелесным духом. Нет… природа наделила Гвиневру высокой грудью и мягкими бёдрами. Раньше он ещё мог не замечать этого, не думать… Но теперь, когда знал, каково это — ощущать её в своих объятиях, прижимать к себе, поддерживая… да, теперь желание завладело им, оглушило. Кровь шумела в ушах, сердце забилось быстрее, когда Артур склонился и поцеловал шею Гвиневры. Её кожа под губами была слегка солоноватой. Артур лизнул её, подаваясь ближе, нависая над Гвиневрой и вынуждая её лечь на спину. Она подчинилась, замерла на мгновение принимая ласку. Он снова прошёл тот же путь языком — от подбородка к вороту платья, к счастью, не слишком высокому. И опять. Гвиневра, кажется, немного расслабилась, издала сдавленное: — О! А затем вдруг подвинулась так, что следующий влажный поцелуй Артура пришёлся на её губы — нежные, мягкие. Он коснулся её сомкнутых губ своими несколько раз, затем осторожно прикусил нижнюю губку, и девушка приоткрыла рот. Теперь он целовал её куда более жадно, вжимался всем телом, гладил… И внезапно её пальцы прошлись по его шее — робко, ласково. Пару раз она выгнулась ему навстречу, невольно распаляя. Хотя… куда больше. «Как же… Я… Она… Раздеть бы её… но как сказать?» Тело горело. Член затвердел. Артур знал, что долго не продержится, однако после первого раза с ней — такой тёплой, податливой, принадлежащей ему, — захочется ещё. Слишком долго запрещал себе… Да и сейчас. Всё же надо, чтобы она сняла платье… Или лучше самому… Взгляд упал на золотые локоны, лежавшие на её плечах. «Перед глазами промелькнули чёрные пряди, разметавшиеся в сладкой битве. Большая грудь с тёмными сосками, которые всегда так приятно было облизывать, пока Мария не просила пощады, не приказывала страстно и нежно: — Ну же, Артур… И приглашающе раздвинутые ноги. Она всегда хотела его. Только его». От воспоминания стало холодно, желание освободить девушку от одежды, коснуться её по-настоящему будто инеем покрылось. Член всё ещё требовал разрядки, но… «Я не столь глупа, как ты думаешь, Артур. Ты женишься на принцессе, а я буду обливаться слезами в день вашей свадьбы, ведь ты благородный, до противного честный человек и не дотронешься до меня, если станешь мужем другой. Пусть она и окажется холодной уродиной». Во рту загорчило. Хуже всего оказалось то, что Гвиневра не была уродиной… да и холодной — тоже. Артур чувствовал, как девушка, отогревшаяся под его ласками, прижимается к нему — просто, инстинктивно. Сейчас она облизала зацелованные губы и взглянула на него… почти с надеждой. Глаза у неё были зелёные, выразительные. Нет. Всё это — предательство, мрак, горе. «Гвиневра ничего не знает обо мне. Не может желать… как женщина должна. Только Мария могла. По-настоящему». Артур закрыл, а затем открыл глаза и с усилием отстранился от Гвиневры, встал с кровати, с ненавистью ощущая не покинувшее его возбуждение. Девушка приподнялась на локтях, пробормотала недоумённо: — Ва… Ваше Величество… «Даже в постели не зовёт меня по имени». — Я… — снова попыталась она, и голос её звучал так тихо, разбито. Нет. Она… не та. Никогда не станет той. — Спите, — велел Артур. И Гвиневра больше не заговорила с ним.