Ночь первая

      К храму полагалось выходить до первых лучей солнца. Но ни в коем случае не ночью, уже после четырёх часов, когда небо начинает светлеть, а ночная прохлада начинает сходить на нет. Идти сквозь лес одному, в самую чащу, к храму, возвышающемуся на холме, и идти надо быстро, чтобы оказаться в нужном месте до наступления темноты.       Ночью в лесу опасно. Дойди до храма до заката. Разложи жертвенные кости и окропи их кровью до первых сумерек. Сядь на колени в центре и не смей зажигать. Спрячь кинжал под одежду, не показывай неуважения хранителю. Не говори, только молись, громко и отчётливо.       Не открывай глаза.       Не молчи.       Не смотри на хранителя храма.       Умрёшь тут же, так и не отдав себя в жертву.       Страннее всего во всех наказаниях старейшин было то, что они искренне верили, что Николас дойдёт сам, а не сбежит через лес, как любой разумный человек. Но из леса деваться было некуда. Он водил кругами, уводил вглубь, возвращал домой путанными дорогами, но возвращал. Николас никогда не слышал, чтобы кто-то сбежал и не вернулся. Лес не был злым, он возвращал людей всегда, пусть и не обязательно сразу.       Кроме жертвенных посланников Безликому, конечно же.       В этом году им был он. Не за провинности или особую набожность. Всё было куда прозаичнее. Он просто был неугодным сыном со светлыми волосами подходящего возраста и громким голосом. Собрал в себе все черты, которые были так необходимы Безликому для подношения.       Николас догадывался, что его однажды отправят в храм, из которого никто никогда не возвращается, но надеялся, что успеет дождаться торговцев из города и улизнуть с ними. Не дождался. Ему ещё не исполнилось и двадцати, чтобы у него была возможность выбора, всего несколько месяцев осталось, а жертва всегда приносилась в начале сентября, на десятый день, всегда особенно тёплый и солнечный.       До этого как-то помогал выкрутиться возраст, потом находились кандидаты достойнее. В этот раз не повезло. Как бы они не ругались с отцом, Николас знал, что отправить его в храм — это последнее решение, которое он может придумать. Но выбрали за него и Николаса одновременно. Он красиво говорит, достаточно крепкий, но тонкокостный, с голубыми глазами и светлыми волосами. Идеальнее не найти, потому что больше никого и не было. Русые волосы Безликий не любил, кареглазых не принимал и вовсе, а чёрным отмечал своих посланников, их нельзя было отправлять, чтобы не прогневать.       Деревня постепенно менялась и таких как он становилось всё меньше. Оно и неудивительно — редко кому с его внешностью удавалось не пойти на жертвенный обряд до брачного возраста.       Ну и пусть.       Николас планирует не только заговорить хранителя храма, принести жертву, не пасть от тёмных духов, но в итоге и вернуться домой. Как? Он пока не придумал. Но умирать ради хорошего урожая и благословения на ближайший год их деревни ему не хотелось. Никому в здравом уме не хотелось бы. Почётно, но жизнь Николас любит больше, чем веру. Возможно, именно за это его и не отправляли раньше — слишком невежественный подарок.       В этот раз, у старейшин не было выбора, как и у Николаса.       Начало сентября в их краях всегда тёплое. Лето крепко держится за своё место, досушивая колосья и траву, напитывая собой урожай и прогревая поля. Раньше октября нет смысла ждать дождей или золотых листьев в лесу.       В лесу не жарко, наоборот, гуляет приятная прохлада под раскидистыми кронами деревьев. Николас не знает дороги, но ему и не нужно — лес ведёт его сам. Затягивает внутрь, подгоняя за щиколотки неестественным морозом. Внутри него кипит жизнь, скачут зайцы, летают птицы, першёптываются деревья, но Николас всё равно идёт мимо.       На его шее висит костяное ожерелье с черепом ворона, символом жертвенного посланника, в волосах сложным плетением собраны полевые цветы, зачарованные старейшинами, чтобы не завяли до ночи. Холодная сталь кинжала должна была быть зажата за поясом и обжигать его бедро, но Николас, как только вошёл в лес, достал его и убрал в рукав, неаккуратно замотав красной нитью вокруг предплечья. Ещё чего, не хватало себе артерию вспороть раньше времени, если споткнётся где-нибудь. Сама одежда светлая, хотя цвет Безликого чёрный. Из чёрного на Николасе только сапоги, которые нужно будет снять перед храмом и спрятать в кустах. Полагается их сжечь, но Николас же планирует вернуться обратно, а значит, они ему ещё пригодятся.       Он несколько раз останавливается перевести дух, но до холма доходит сильно раньше захода солнца. Протоптанная дорога уводит вверх, а у её начала Николас замечает небольшой столб с обрывками ткани. Они грязные, покрытые мхом и землёй, а на самой верхушке столба сложено несколько ожерелий. Точно таких же, как у него самого. Его надо снимать? Но разве оно не защищает от нечисти, как и те кости, что у него лежат в мешочке на поясе?       Николас проходит мимо столба, и из тени на него выпрыгивает ворон. Птица громко каркает и, мазнув крылом по цветам в волосах, взлетает куда-то вдаль. Ворон — верный посланник и проводник к Безликому. С деревенскими воронами Николас особо не ладил, они постоянно пытались склевать его и без того немногочисленные книги, и гадили прямо у порога. Пусть старейшины и говорили, что это хороший знак, что так Безликий отмечает их дом своей силой, Николас знал — эти птицы его просто не любят. А ему ещё и порог потом приходилось отмывать от помёта.       Безликий уже однажды зашёл в их дом, и Николас видел в этом мало поводов для гордости и радости.       Николас прищуривается, пытаясь разглядеть воронов в ветвях впереди по дороге, и никого не видит. Но всё равно ощущает птичий взгляд на себе и слышит отдалённое карканье. Сухие ветки хрустят под подошвой, солнце почти не проникает сквозь густые деревья, лес снова подгоняет его в спину невидимой рукой. Николас не видит границ, но ощущает, что в какой-то момент, воздух изменился. Стал тяжелее, потерял сентябрьское тепло и застыл, словно здесь замирало всё, даже время.       Показавшийся на вершине храм почти не отличается от того, что стоит у них в деревне. Каменный и высокий, выложенный из чёрного камня, только этот ещё и сорняком увит, потому что никто не следит за его внешним видом. Здесь же должен быть хранитель, так почему храм выглядит как заброшенный грот, а не святыня?       Может, и нет тут никакого хранителя, только духи и бесконечные стаи воронов. Проклятые птицы опять встречают Николаса, но теперь не пытаются выклевать ему глаза. Они переглядываются (птицы вообще могут переглядываться?), наклоняют головы, следят за ним своими чёрными глазами-бусинками, шелестят крыльями, пока Николас снимает сапоги и прячет их в кустах, как и планировал изначально.       Тут ни колодца, ни пристроек, только храм. Очень некстати, Николас хотел бы сполоснуть лицо, прежде чем наносить принесённым углём руны на лоб и щёки, всё-таки, в лесу было жарко и даже немного душно, он вспотел и теперь не мог даже смыть эту грязь.       Один ворон, каркнув, взлетает с земли, подняв в воздух небольшое облако пыли. А когда оно оседает, Николас видит на его месте ведро. Не веря своим глазам, он подходит ближе, чтобы проверить. В ведре вода, самая обычная. Прохладная и прозрачная.       — Спасибо, что ли, — бормочет Николас, пытаясь найти в небе птицу, но ворона нигде не видно. Скрылся в деревьях.       Точно границу между мирами пересёк.       Но, в общем-то, он же здесь именно для этого       Николас умывает лицо, но не пьёт. Опасно. И не для этого он проходил обряд очищения последние несколько дней в деревенском храме, чтобы случайно глотнуть какой-нибудь мирской заразы. Несколько воронов каркают, но больше никто не улетает. Шумно вздохнув, Николас утирает руки об штаны и толкает тяжёлые двери храма.       Внутри убранство точно такое же, как и дома, только пыли много, и свечи не горят. От камня исходит приятная прохлада после душного леса. Солнечный свет рассеивается пыльными полосами из окон, и Николас может рассмотреть… место.       Ком подкатывает к горлу, но он старается не дать своему воображению разойтись. Здесь были десятки, даже сотни людей до него. И никто не вернулся из этого зала, украшенного статуями и лепниной под потолком. Но Николас не видит следов борьбы, не видит луж старой крови или останков. Просто пыль на каменном полу.       За спиной каркает ворон, и Николас вздрагивает, слишком сосредоточившись на священном месте перед собой. Птица проходит мимо него, каркая. Она останавливается прямо по центру и поворачивает голову на Николаса, видимо, на что-то намекая. Умные слишком эти вороны.       Николас отмирает и отходит от двери.       До этого момента всё казалось не очень реальным. Да, дошёл до храма, да, прошёл обряд очищения, да, попрощался с отцом и дал вплести себе в волосы маленькие бутоны лилий. Но сейчас? Сейчас всё кажется до жути реальным.       Он умрёт. Не сегодня ночью, так спустя несколько дней. Его заберёт Безликий и на этом для него всё закончится.       Николас шумно вздыхает, сдерживая порыв кашля от поднявшейся пыли. Ладно. Он справится. Он выберется отсюда. Его мать уже однажды обманула Бога, так чем он хуже.       Но проводить ритуал в такой пыли невозможно. Вот это Безликий точно сочтёт неуважением. Николас бросает взгляд на окно. Солнце уже садится, но время у него есть. Где-то тут должна быть небольшая комната… Ага, вот и она. И пыльная метла, и грязные тряпки. Но этого ему должно хватить для уборки перед самым алатрём.       — Одолжу у вас водичку, — Николас возвращается к ведру с водой и на пробу берёт его за ручку. Вороны ему не мешают, и Николас заносит воду в храм.       Уборка занимает у него не больше часа, но когда он заканчивает, первые оранжевые лучи уже скользят по изваянию Безликого и чистому полу.       Пора начинать.       Николас не замечает, что его руки дрожат, пока не начинает рисовать углём защитные символы на камне. Первая линия выходит кривой, он стирает её ладонью. Вторая выглядит значительно лучше, но всё равно приходится перерисовать. С третьей попытки получается взять нервозность под контроль и вычертить первый знак.       Технически, всё просто: сначала нарисовать на лбу и щеках символы, обозначающие принадлежность Безликому, затем на защитные знаки на полу раскладываются кости, смыкаясь в круг, а потом Николас делает надрез на ладони, поливая их своей кровью, чтобы дать ритуалу завершиться. Но когда он заходит в круг и достаёт кинжал, закатное солнце скользит по лезвию и его отблеск больно режет глаза. Николас шумно вздыхает и делает глубокий надрез.       За храмом громко кричит ворон, сначала один, потом второй, а за ними начинается настоящий птичий гул. Их крики нарастают, а Николас понимает, что они что-то чувствует. Он и сам снова не может унять дрожь в руках.       Николас опускается на колени, не отрывая взгляд от возвышающейся статуи Безликого, и вслепую поднимает раненую руку, давая крови свободно стекать на выложенные кости. Он делал это уже тысячу раз, его готовили к этому почти весь год, все его движения машинальные и заученные, он точно знает, куда упадёт кровь.       Прямо за спиной раздаётся громкое карканье, хотя всех воронов Николас сам разогнал, пока убирался. Солнце ласково оглаживает его щёку напоследок и скрывается за деревьями.       Начинается.       Когда вороны стихают, единственным звуком, который разрушает тишину храма, становится дыхание самого Николаса. За стенами не слышно больше ни птиц, ни ветра, вообще ничего.       Когда солнце окончательно садится, становится заметно прохладнее. Камень плохо держит тепло. Николас скользит взглядом по статуе Безликого и, глубоко вдохнув напоследок, прикрывает глаза.       Тишина тут же заканчивается. Вороны снова заходятся в нестройном крике, пролетая слишком близко. Николас ощущает, как ветер от их крыльев треплет его волосы и наверняка заставляют кости на защитных символах дрожать. Но глаза не открывает.       Молиться надо вслух только если что-то попробует пробиться сквозь защиту.       Первым, что слышит Николас после крика, это шаги. Тяжёлые и грузные, как будто кто-то тащит на себе что-то очень объёмное и сам этот кто-то неповоротливый. Шаги приближаются к нему прямо спереди, от самого алтаря. Молиться надо сейчас, но когда Николас пробует открыть рот, он понимает, что не может. Просто не может заставить себя произнести и звука.       Вторым приходит аромат. Густой запах крови, от которого тут же мутит, но Николасу нечем тошнить, через который пробивается смолистый запах, как от порезанной коры деревьев в сезон сбора смолы. А ещё сильно пахнет полынью, от неё свербит в носу и горчит на языке. Наверняка есть что-то ещё, но Николас не может понять, что именно. Что-то такое, чем неуловимо пахнет в каждом лесу и одновременно в храмах.       Николас не может дышать. Не может говорить. Не может открыть глаза.       А потом кто-то приближается слишком близко. Николас кожей ощущает его присутствие и дыхание, скользящее по лицу. И тогда этот кто-то говорит:       — Можешь посмотреть. Посмотри на меня, человек.       Низкий голос прокатывается у него по спине мурашками, отдаёт в виски резкой болью, которая тут же отступает, а Николас зажмуривается лишь сильнее, хватаясь пальцами за защитное ожерелье на шее. Если не может вслух воззвать к Безликому, то может лишь поверить в его защиту.       — Ты правда думаешь, что меня это остановит?       Николас слышит хруст костей, чувствует прикосновение чего-то холодного к щеке. Чего-то острого, что давит на кожу и легко может её рассечь. Он задыхается от его присутствуя. Это не страж храма, точно не человек. От него пахнет кровью и ночью, тенями и холодом.       Внутри Николаса всë замирает в настоящем животном страхе. Он никогда в жизни не боялся так сильно, как сейчас. Кровь давит на уши, сердце бьется где-то в глотке или просто так сильно давит на грудную клетку, что отдаёт аж в горло. Николас резко понимает. Это не страх. Это благоговение. Настолько сильное, что он не может заставить глаза открыться и посмотреть.       — Посмотри на меня, человек, — повторяет существо. Его пальцы или что-то, что их заменяет, скользят вниз и сдавливают его подбородок, задирая голову вверх.       А толку бороться? Оно уже сломало его защитный круг и спокойно трогает за лицо. Или это обман? Одно из испытаний ночи, которое он должен пройти? Но нет, пальцы давят очень реально, а дыхание щекочет ему в лоб, это точно не морок.       Николас послушно открывает глаза. И еле сдерживает вскрик. Наверное, не будь он так напуган или взволнован, он ещё сам не понял, он бы точно закричал.       Существо перед его глазами прекрасно.       Лицо, глаза, осознанный взгляд — всë, как у обычного человека. Только радужки чёрные-чëрные. От висков тянутся перья, переходящие в волосы, за его спиной возвышаются настоящие крылья. Большие и чёрные, за ними не видно остальной комнаты, только тёмный потолок. Краем глаза Николас замечает, что рука, держащая его голову, начинает чернеть от предплечья дальше, к кисти, но этого он уже не видит.       Но Николас занят не столько рассматриванием его тела, сколько попыткой понять сложное выражение его божественного лица.       — У тебя невероятные глаза, человек. Мне так жаль, — голос существа хриплый и низкий, очень грустный.       Николас ошарашенно хлопает глазами.       Существо грустит. И поэтому его брови так странно приподняты, а лицо скривилось в странной гримасе. Существу его жалко.       — Они делают это каждый раз. Каждый раз присылают мне вас, людей, думая, что я подарю им урожай и удачу на торговлю в году. Ха! — Существо отпускает его подбородок и вцепляется пальцами в волосы. Николас успевает заметить блеск когтей. Божественное лицо искажено болью и каким-то потусторонний отчаянием.       Николас никогда не видел такого выражения лица у человека. Он никогда не видел, кто был так прекрасен, сгибаясь в три погибели от какой-то внутренней боли.       — Тебя ведь тоже сюда послали мне в дар? На тебе мои обереги и мои символы, — существо говорит резко, словно каркает. Его слова обрывисты, а глаза сощурены. Оно когтями поддевает ожерелье на шее Николаса и одним движением срывает его. Кости больно впиваются в кожу на короткое мгновение, а затем рассыпаются у ног Николаса. — Отвечай.       — Да, но… — Николас еле находит в себе силы издать хоть звук, даже несколько, даже умудряется связать их в слова, но существо его прерывает жестом руки. Теперь оно выглядит разъяренным невысказанным вопросом Николаса и сжимает ладонь в кулак.       — Нет! — рявкает существо и за его спиной громко каркает ворон. Или Николасу это только кажется. — Нет конечно, я не Безликий, никакой не Бог, я обычный… Не важно.       Существо осекается и обрывает само себя. Николас боится лишний раз вздохнуть. Но наказ есть наказ — ему нужно молиться. Но о чём ему молиться? Существо само сказало, что оно не божество. И теперь оно, отшатнувшись назад, бормочет о чем-то так тихо, что Николас не может разобрать.       Николас говорит тихо, не прочистив горло, совсем не так, как должны звучать молитвы. Когда лес путь мой свернёт петлёй, Позволь преклонить колени, Позволь мне во что-то верить, И к тебе вернуться, Бог мой.       Существо замирает и перестаёт бормотать. Оно внимательно его слушает, по-птичьи наклоняя голову вбок, как другие вороны, которых Николас раньше видел в лесу. Ведь когда-то мы жили, Не считаясь, не зная тебя. Теперь мы уверили, Что во всём едина воля твоя. Так пусти меня в храм, Услышь хрупкие молитвы, И позволь самым скромным дарам Показать, к чему мои мысли готовы.       — Ты сам это сочинил? — резко, каркая, спрашивает существо.       — Сам, — легко отвечает Николас. Ему и в голову не приходит, что он мог бы соврать. Пусть существо и говорит, что оно не Бог, Николас не может отделаться от ощущения божественного в его естестве.       — Красиво, — немного помолчав, в итоге отвечает существо. Оно делает шаг назад, выступая за круг из костей, и садится прямо на каменный пол. Только сейчас Николас понимает, что существо оголено. Он тут же поднимает взгляд обратно на его лицо. Оно больше не искривлено в боли и злости, напротив. — Почитай ещё.       Николас читает. Читает до утра, не смыкая глаз и не отводя взгляда от безмятежного существа, прикрывшего глаза и слушающего его стихи. Они плавно перетекают в местные колыбельные и былины, потому что каким бы одарённым не был Николас, всего его запаса собственных произведений не хватило бы и на три часа, не то что на всю ночь.       Существо, кажется, задремало, но стоило первому лучу солнца заглянуть в храм и скользнуть по лицу Николаса, заставляя его на секунду зажмуриться, оно исчезло. Оставило после себя несколько перьев на полу, сломанные кости и бешено колотящееся сердце в груди.       Николас с трудом понимает, что сейчас произошло. Он выползает из круга костей, явно бесполезного, и ложится спиной на пол, позволяя себе расслабиться. Впервые за всю ночь. Николас и сам не замечает, как нервное дыхание выравнивается, а сам он засыпает, вымотанный прошедшей ночью.