Мика

Аромат свежей зелени и меда разливался по кухне, когда мама Мики в последний раз поправляла ей фату. — Ты самая красивая невеста, — прошептала мать, и в её глазах блестели слезы. Отец стоял в дверях, теребя галстук-бабочку. Он никогда не умел завязывать их правильно — ещё тогда, на выпускном Мики, Хао пришлось помогать ему. Эта мысль кольнула где-то под ребрами, и Мика прикрыла глаза. — Мика, солнышко, ты в порядке? — спросила мама, поднося ей чашку травяного чая. — Ты побледнела. — Всё хорошо, — улыбнулась Мика. — Просто волнуюсь. Волнение. Да. Именно так это называлось последние два года. В дверь постучали — коротко, вежливо, по-деловому. Минхо просунул голову в комнату, и Мика в очередной раз поразилась, как жестока бывает судьба. — Невеста еще не готова? — улыбнулся он, и ямочки на щеках сделали его похожим на мальчишку. — Ты великолепна. Он был хорошим. Добрым. Надежным. Вкусы у них совпадали — оба любили дождливую погоду и старые джазовые пластинки. Он не забывал про годовщины, всегда открывал перед ней дверь и никогда не повышал голос. Его звали Минхо. И каждый раз, когда Мика произносила это имя вслух, в груди что-то сжималось в тугой узел. — Спасибо, — ответила она, и её голос прозвучал слишком тихо даже для неё самой. Мама выпроводила жениха обратно в гостиную, шепнув ему на ухо что-то про традиции и «нельзя видеть невесту до ЗАГСа». Минхо послушно кивнул и исчез. Мика осталась одна. На секунду — только на секунду — она позволила себе закрыть глаза и представить. Представить, как всё могло бы быть. Тот день в Сеуле. Тот самый, когда она приехала к нему в перерыве между концертами. Хао тогда выглядел изможденным: под глазами залегли тени, на сцене он улыбался, но в гостиничном номере рухнул на кровать и просто смотрел в потолок. — Я устал, Мика, — сказал он. Не так, как обычно — с ноткой жалобы, требующей утешения. А так, словно что-то внутри него сломалось окончательно и бесповоротно. Она помнит, как сидела на краю кровати, поглаживая его по голове. Помнит, как в кармане его куртки что-то звякнуло — маленькая бархатная коробочка, которую она не должна была заметить. Но заметила. Сердце забилось быстрее. Она знала, что это значит. Они говорили о будущем — вполголоса, украдкой, между перелетами и автограф-сессиями. — Я не справляюсь, — прошептал он тогда. — Со мной, с группой, с этим графиком. С тобой, когда я месяцами не могу быть рядом. Мика замерла. — Ты меня бросаешь? — спросила она, и в её голосе не было слышно ничего, кроме ледяного спокойствия. Хао резко сел, глаза расширились. — Нет! Господи, нет. Я… — он запустил пятерню в волосы, и этот жест был таким родным, что у Мики перехватило дыхание. — Я хотел попросить тебя… Чёрт. Он встал, прошелся по комнате. В кармане куртки всё так же звякала коробочка. — Я хотел сделать это красиво. С цветами, с ужином, с кольцом, которое выбирал три месяца, потому что ничего не подходило так, как ты заслуживаешь. — Он рассмеялся — горько, надорванно. — Но я вижу твое лицо каждую ночь на другом конце экрана. Я скучаю так, что внутри всё выворачивается. И я не знаю, смогу ли быть тем мужем, которого ты заслуживаешь, если меня никогда нет рядом. Мика молчала. Внутри неё всё кричало: «Скажи, что я подожду! Скажи, что мне всё равно! Скажи, что я люблю тебя!» Она любила. Боже, как она любила этого невозможного человека с китайским акцентом и вечно растрепанными волосами. Любила его танцы на репетициях в три часа ночи и его привычку жевать леденцы перед выходом на сцену. Любила его тихий смех и его неуклюжие попытки готовить для неё корейские блюда. Но она также помнила, как плакала по ночам после его отъезда. Как ставила будильник на три утра, чтобы поймать его десятиминутное окно между саундчеком и интервью. Как чувствовала себя приложением к его жизни — важным, но не главным. И она сказала то, что сказала. — Тогда, может, нам не стоит делать следующий шаг, Хао. Тишина в номере стала абсолютной. Даже кондиционер, казалось, замер. — Что? — переспросил он. Очень тихо. — Ты сам сказал: ты не можешь быть рядом. Я не хочу быть женой, которая ждет мужа дома с фонариком, — слова резали горло, но она продолжала, потому что иначе разрыдалась бы. — Я люблю тебя. Но я люблю и себя. И я не хочу растворяться в твоем графике, в твоей жизни, в твоей карьере. Хао смотрел на неё так, будто видел впервые. А потом в его глазах что-то погасло. — Ты права, — сказал он на выдохе. — Ты абсолютно права. Она ушла через два часа. Сказала, что нужно ловить обратный рейс. Он не стал её останавливать. Коробочка так и осталась лежать в кармане куртки. Мика узнала об этом через полгода, когда Хоши случайно упомянул в инстаграм-сторис, что Хао до сих пор носит с собой какую-то старую бархатную штуку «для удачи». — Дочка, нам пора, — голос отца вырвал её из воспоминаний. Мика открыла глаза. В зеркале отражалась женщина в белом платье — чужая, взрослая, готовая идти под венец с мужчиной, которого она… уважала. Который был рядом. Который никогда не заставлял её чувствовать себя второй. Которого звали Минхо. — Иду, пап. Она взяла букет — белые пионы, её любимые. И вдруг с ошеломляющей ясностью поняла: Хао запомнил бы. Конечно, запомнил. Он вообще запоминал всё — как она пьет кофе (с одним сахаром, но размешивает так, будто их два), как поправляет волосы, когда нервничает, как кусает губу, когда хочет соленого, а не сладкого. Минхо тоже был внимательным. Но по-другому. Словно изучал инструкцию, а не читал её с закрытыми глазами. В лимузине по дороге в ЗАГС Мика смотрела в окно на мелькающий город. На каком-то билборде промелькнула реклама косметики — незнакомая модель, но на секунду Мике показалось, что это он. Показалось. Она сжала букет сильнее, чувствуя, как пионы хрустят под пальцами. — Всё хорошо? — спросила мама, сидящая напротив. — Да, — ответила Мика. И улыбнулась так, как учили — счастливо, уверенно, без единого сомнения. В ЗАГСе её ждал Минхо в бежевом костюме. Он улыбнулся, и ямочки на щеках появились снова. Красивый, спокойный, правильный. Она взяла его за руку, когда регистраторша начала читать стандартную речь про любовь и верность. Рука Минхо была теплой и сухой. Не такой, как у Хао — у того вечно потеют ладони, когда он волнуется, и это так по-человечески, так уязвимо. — Согласна ли ты, Мика, — донеслось словно сквозь воду. Она посмотрела на мужчину напротив. Минхо. Хороший человек. Любящий, заботливый, внимательный. — Согласна, — сказала она. И через мгновение почувствовала на губах его поцелуй — осторожный, почтительный, правильный. Где-то в другом конце города, в гостиничном номере перед очередным концертом, мужчина по имени Су Минхао сжимал в кармане бархатную коробочку, которую так и не открыл. На стене висела выцветшая фотография девушки с пионами — единственное, что он забрал из их общего прошлого. За окном шумел Сеул, на сцене ждали фанаты, а в мире на одного человека с разбитым сердцем стало больше. Но Мика об этом не знала. Она просто шла под руку с мужем к выходу из ЗАГСа, чувствуя, как тяжелый белый подол скользит по мраморному полу, и каждый шаг отдавался эхом в том месте, где когда-то жила надежда. Она сделала правильный выбор. Она заставила себя в это поверить. Фуршетный зал утопал в шампанском и белых розах. Мика стояла у окна, сжимая в пальцах тонкую ножку бокала, и смотрела, как солнечный свет преломляется в хрустальных подвесках люстры. Каждый лучик дробился на сотню маленьких радуг, которые плясали на скатертях, на лицах гостей, на её собственном подвенечном платье — там, где корсет переходил в пышную юбку из шелка и органзы. Позади неё гудел праздник. Тётя Мины по отцу — кореянка из Инчхона — громко спорила с дядей о том, кто должен сидеть за главным столом. Двоюродные сёстры, наполовину японки, с визгом примеряли друг на друга маленькие бумажные зонтики из декораций. Бабушка со стороны матери, чистокровная китаянка, что-то строго выговаривала официанту за неправильно расставленные тарелки для супа. И надо всем этим — запах жареного мяса, свежей выпечки, цветов и духов. Запах жизни. Запах правильной, взрослой, запланированной жизни. Мика сделала глоток. Вино было терпким, полусухим — Минхо выбирал его сам, потому что «ты не любишь слишком сладкое». Это было правдой. И это было неправдой одновременно, потому что сладкое она любила. Просто Хао однажды принес ей бутылку именно такого, и с тех пор любое другое вино казалось ей приторным. Она моргнула. Нет. Она не будет думать об этом сегодня. — Мика! — мама помахала ей рукой от центрального стола. — Иди сюда, жених без тебя тоскует! Минхо и правда стоял рядом с мамой, держа в руках бокал и вежливо улыбаясь кому-то из гостей. Его взгляд на секунду скользнул к ней — и потеплел. Таким теплом, от которого можно было бы согреться холодной зимой. Но на улице было лето. Мика поставила опустевший бокал на поднос проходящего мимо официанта и, подобрав юбку, направилась к мужу. Каждый шаг давался тяжелее, чем следовало. Не из-за платья — портниха сшила его идеально, по меркам, снятым три раза. А из-за того, что в голове всё ещё звучал тот разговор в номере гостиницы. Тот самый. Двухлетней давности. — Устала? — Минхо обнял её за талию, притягивая ближе. Его ладонь лежала ровно, спокойно, без той лихорадочной дрожи, которая была у Хао в моменты волнения. — Немного, — призналась Мика, утыкаясь носом ему в плечо. Костюм пах деревом и чем-то цитрусовым — его любимый одеколон. Она подарила ему этот запах на прошлое Рождество. — Просто много людей. — Твоя тётя Ли уже второй раз пытается посадить нас за стол по фэн-шуй, — усмехнулся Минхо. — Я сказал, что мы последуем совету, как только она объяснит мне, где в этом зале находится зона Любви. Мика слабо улыбнулась. Ей нравилось, что он пытается её рассмешить. Правда нравилось. Просто внутри было так пусто, что смеху неоткуда было взяться. — Дорогие гости! — раздался голос тамады — молодого корейца с микрофоном и неиссякаемым запасом банальных шуток. — Прошу всех приготовиться к первому танцу молодожёнов! Зал одобрительно загудел. Кто-то захлопал, кто-то засвистел. Двоюродные сёстры снова завизжали. Минхо взял Мику за руку — мягко, но уверенно. Его пальцы переплелись с её, и она почувствовала, как обручальное кольцо холодит кожу. То самое, которое они выбирали в ювелирном три месяца назад. Простое, элегантное, без лишних деталей. «Ты не любишь пафос», — сказал тогда Минхо. Правда была в том, что пафос она любила. Она любила, когда Хао прятал маленькие записки в её карманы перед отъездом. Когда он заказывал в ресторане целую тележку десертов только потому, что она сказала «хочу чего-то сладкого». Когда он на коленях перевязывал ей шнурок на кроссовке посреди торгового центра, не обращая внимания на взгляды. Любовь Хао всегда была слишком громкой. Слишком живой. Слишком болезненной. А теперь у неё была тишина. Они вышли в центр зала под звуки медленного вальса. Мика положила руку на плечо Минхо, он обхватил её талию. Они начали кружиться — плавно, отточенно, как репетировали последние две недели. Ни одного лишнего движения. Ни одной случайной ноты. Гости восхищённо вздыхали. Кто-то снимал на телефон. Мама вытирала слёзы. Мика закрыла глаза. В её воображении музыка вдруг сменилась на ту, под которую они с Хао танцевали в пустой квартире его друга. Тогда не было ни свадьбы, ни гостей, ни камер. Была только тесная кухня, холодный пол и его неуклюжие попытки вести — он вообще не умел танцевать вальс, но так хотел сделать ей приятно, что наступал на ноги с такой искренней самоотверженностью, что она хохотала до слёз. «Эйса, ты как слон в посудной лавке», — смеялась она тогда, называя его прозвищем, которое придумала сама. Эйса. Его голос, когда он смеялся в ответ. Его губы, шепчущие «прости-прости-прости». Она открыла глаза. Минхо улыбался ей сверху вниз. Красивый, правильный, предсказуемый. Никогда не наступал на ноги. — Ты плачешь? — тихо спросил он. Мика провела рукой по щеке и действительно ощутила влагу. — Слишком счастлива, — солгала она, и ложь обожгла губы, как то самое полусухое вино. — Ты ведь ждала? — тихо спрашивает парень, смотря на одинокую слезинку на щеке своей любимой. — Ждала, что я приду? — Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится, — сказал он тогда, в том проклятом гостиничном номере. «Не надо», — ответила она, потому что иначе разорвалась бы. «Слишком поздно», — ответил он и поцеловал её в последний раз. Танец закончился. Гости зааплодировали, кто-то крикнул «Горько!», и Минхо поцеловал её — целомудренно, в щёку, потому что они договорились не устраивать шоу. Потом был тост от отца. Потом тост от старшего брата Минхо — тот, будучи слегка навеселе, рассказал историю о том, как Минхо в детстве боялся собак и однажды залез на дерево от соседской таксы. Все смеялись. Мика тоже смеялась — механически, потому что так полагалось. Потом она снова взяла бокал. И ещё один. И ещё. Алкоголь разливался по телу приятным теплом, стирая острые углы реальности. Вино делало её мысли мягкими, пушистыми, как те самые пионы в её букете, который уже унесла свидетельница — куда-то «на счастье». За соседним столиком её троюродная сестра Мию — студентка из Осаки, говорившая на трёх языках и постоянно терявшая телефон — что-то оживлённо обсуждала с двоюродным братом жениха. Они смеялись. Все вокруг смеялись. Звуки сливались в один сплошной радостный гул, под который так легко было спрятать собственную тишину. — Ещё вина? — официант с подносом склонился перед ней. — Да, — ответила Мика, хотя внутри что-то пискнуло: «хватит». Она осушила бокал залпом. Горьковатое послевкусие осталось на языке. В какой-то момент, когда тосты пошли по третьему кругу, а гости начали переселяться за другие столы «для разнообразия», Мика заметила его. Джошуа. Он сидел в углу, ближе к выходу на террасу, и смотрел прямо на неё. Не так, как остальные — не с восхищением или умилением. А с чем-то, очень похожим на сожаление. Они познакомились через Хао три года назад. Джошуа был из тех людей, которые умеют слушать. Не перебивать, не давать советов, не пытаться «исправить ситуацию». Просто сидеть рядом и молчать, пока ты выплакиваешь в его плечо очередную разлуку. Хао тогда был в туре, Мика — одна в чужом городе, и Джошуа стал тем самым мостиком, который соединял её с миром, куда она так и не смогла войти до конца. Он знал про коробочку. Знал про последнюю ночь в номере. Знал, что Мика до сих пор хранит в телефоне старые фото, которые никогда не удалит, но сделала вид, что удалила — при Хао, для храбрости. Джошуа знал всё. И поэтому его взгляд сегодня был тяжелее всех гостей вместе взятых. Мика отвела глаза. Сделала вид, что рассматривает узор на скатерти. Кружево, розаны, вензеля. Всё такое правильное. Такое свадебное. Когда она снова подняла взгляд, Джошуа уже не было на месте. Только пустой бокал на столе и сложенная салфетка, которую он мял в пальцах — привычка, оставшаяся от постоянного стресса перед выступлениями. Мика почувствовала, как под ложечкой засосало. Плохое предчувствие. Или, может быть, хорошее? Она уже не могла отличить. Она выпила ещё. Официанты убирали тарелки из-под горячего. Кто-то из родственников Минхо — кажется, дядя со стороны матери — включил музыку погромче, и зал наполнился ритмами современного поп-хита. Люди потянулись танцевать. Сёстры Мики, уже порядком навеселе, утащили её за собой, и она послушно двигалась в такт, не чувствуя ни ног, ни рук, ни собственного тела. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что смотрит на входную дверь. Просто смотрит. Минуту. Две. Пять. Никто не входил. Конечно, никто не входил. Хао сейчас в Сеуле, у него концерт. Или даже не в Сеуле — какая разница. Он там, где не должно быть её. А она здесь, где не должно быть его. Всё правильно. Всё по плану. Мика взяла с подноса шампанское — вино закончилось, но какая разница — и сделала большой глоток. Пузырьки ударили в нос, защипали глаза. Она зажмурилась. Когда она открыла их снова, рядом стоял Джошуа. — Привет, — сказал он тихо, почти неслышно за музыкой. Его голос был мягким, вкрадчивым, как всегда. — Как ты? — Прекрасно, — ответила Мика. Её собственный голос прозвучал пьянее, чем хотелось бы. — Просто замечательно. Выхожу замуж. За хорошего человека. Все счастливы. — Все, кроме тебя, — спокойно заметил Джошуа. Мика открыла рот, чтобы возразить, но передумала. С ним врать было бесполезно. — Это пройдёт, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Со временем. Джошуа помолчал. А потом наклонился к её уху так близко, что она почувствовала запах его духов — свежих, морозных, таких непохожих на цитрусовый аромат Минхо. — Во дворе у фонтана, — прошептал он едва слышно. Мика замерла. — Что? Но Джошуа уже выпрямился, улыбнулся ей самой обычной, светской улыбкой и развернулся к Минхо, который как раз подошёл к ним с двумя бокалами в руках. — Поздравляю, друг, — сказал Джошуа, хлопая жениха по плечу. — Твоя невеста — сокровище. Береги её. — Обязательно, — ответил Минхо, протягивая Мике бокал. — Держи, это твой любимый мохито без алкоголя, я просил бармена сделать специально. Мика взяла бокал механически. Её сердце колотилось где-то в горле. «Во дворе у фонтана». Что это значит? Зачем? Кто там? Джошуа уже отошёл к другой группе гостей, что-то рассказывал, жестикулировал, смеялся. Как ни в чём не бывало. А Мика стояла посреди праздника, сжимая в руках безалкогольный мохито, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала. Каким-то шестым чувством, которое никогда её не подводило, она знала, кого увидит у фонтана. Но это было невозможно. Это было безумием. Она посмотрела на Минхо — он разговаривал с кем-то из её родственников, улыбался, кивал. Такой спокойный. Такой уверенный в завтрашнем дне. — Я сейчас вернусь, — сказала Мика, касаясь его локтя. — Мне нужно… поправить макияж. — Хочешь, я провожу? — предложил он. — Нет-нет, я сама. Ты развлекай гостей. Минхо кивнул и поцеловал её в висок — быстрый, привычный жест, который уже успел стать частью их ритуала. Мика развернулась и пошла к выходу на террасу. Её каблуки цокали по паркету слишком громко, слишком заметно. Ей казалось, что все смотрят. Но никто не смотрел. Гости были слишком заняты собой, танцами, едой, разговорами. Свадьба продолжалась. Терраса встретила её прохладой. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени тянулись от колонн и кованых скамеек. Двор ресторана был уютным — с аккуратными клумбами, подстриженными кустами самшита и небольшим фонтаном в центре. Вода струилась тонкими нитями, падала в чашу с тихим, успокаивающим шумом. Мика остановилась на пороге, щурясь от внезапной перемены света. Внутри было сумрачно после ярких ламп зала, а здесь — золотистый вечер, стрекот цикад (она забыла, что цикады бывают и в городе, не только в деревне) и запах влажного камня. Вдох. Выдох. Никого. Она сделала несколько шагов вперёд, обошла фонтан слева, заглянула за угол — никого. Сердце глухо ухнуло вниз. Разочарование обожгло горло кислотой. Конечно. Она всё придумала. Джошуа просто хотел, чтобы она вышла на воздух, проветрилась, перестала пить. Это был дружеский жест. Не больше. Мика опустилась на скамейку, поставила бокал с мохито на каменный бортик и уставилась на воду. Капли взлетали вверх и разбивались о зеркальную гладь, расходясь кругами. Круги пересекались, накладывались друг на друга, исчезали. — Ты всегда любила фонтаны, — раздался голос за её спиной. Мика подскочила так резко, что едва не упала со скамейки. Сердце пропустило удар — и тут же забилось с бешеной силой, словно пыталось вырваться из грудной клетки. Она обернулась. Он стоял в трёх метрах от неё, в тени раскидистой магнолии. Простая чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, тёмные брюки — ничего праздничного. Как будто пришёл не на свадьбу, а на похороны. Или на собственную казнь. Волосы, немного отросшие — длиннее, чем она помнила. Скулы такие же острые. Глаза такие же глубокие, тёмные, как та самая бархатная коробочка, которую она так и не увидела открытой. Су Минхао. Эйса. Она назвала его так однажды, когда они смотрели какой-то фильм про сёрферов, и Хао, всегда такой сосредоточенный и серьёзный на сцене, вдруг превратился в мальчишку, который прыгал по дивану, изображая волну. «Ты как Эйса из «Серферов» — бешеный и свободный», — сказала она. Он улыбнулся, и с тех пор это имя стало их маленьким секретом. Никто, кроме неё, не называл его так. — Эйса… — выдохнула Мика, и в этом одном слове было всё: и боль двух лет, и любовь, которую она так и не смогла выкорчевать, и надежда, которую она запретила себе иметь. Хао сделал шаг вперёд. Ещё один. Свет от фонтана упал на его лицо, и Мика увидела, что он выглядит уставшим. Не так, как в тот их последний вечер — надломленным, раздавленным обстоятельствами. А по-другому: так выглядят люди, которые долго не спали, потому что боялись закрыть глаза и увидеть то, что потеряли. — Ты выходишь замуж, — сказал он. Это был не вопрос. Констатация факта, от которой у Мики свело живот. — Да, — ответила она. Губы пересохли, язык будто прилип к нёбу. — За Минхо. — Ты его знаешь? — Джошуа рассказывал. — Хао опустил глаза, рассматривая свои руки. — Хороший человек. Надёжный. — Да, — снова сказала Мика, потому что больше не могла выдавить из себя ни слова. Повисла тишина, нарушаемая только журчанием воды и далёкими отголосками музыки из зала. Там, внутри, всё ещё праздновали. Там ничего не знали. Хао подошёл ближе. Теперь их разделяло меньше метра. Мика чувствовала его запах — тот самый, который она вдыхала каждую ночь в течение трёх лет, который впитался в её подушки, в её одежду, в её кожу. Древесный, пряный, с лёгкой ноткой мяты — он никогда не менял парфюм. Сказал однажды: «Зачем, если ты говорила, что тебе нравится именно этот?» — Ты ведь ждала? — тихо спросил парень, смотря на одинокую слезинку, которая наконец сорвалась с ресницы Мики и покатилась по щеке. — Ждала, что я приду? Мика не могла дышать. Воздух стал слишком густым, слишком пропитанным им. Она хотела соврать — сказать, что нет, что она давно всё забыла, что Минхо — вся её жизнь, что она счастлива. Хотела — но не смогла. Потому что слеза была предательством. Она кивнула. Один короткий, едва заметный кивок. Хао выдохнул. Так глубоко, словно не дышал все эти два года. — Значит, я не опоздал, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер появилась та самая интонация — живая, почти мальчишеская, от которой у Мики подкашивались колени. — Опоздал, — прошептала она. — У меня свадьба. Сегодня. Прямо сейчас. Там — мой муж. Там — наши гости. Там — моя мама, которая так долго ждала этого дня. — Я знаю, — ответил Хао. — Я знаю, что опоздал. Опоздал на два года. На два года, три месяца и… — он взглянул на часы, — двенадцать дней. Он снова шагнул вперёд, и теперь они стояли так близко, что Мика могла разглядеть маленькую родинку под его левым глазом — ту самую, которую она целовала каждое утро, просыпаясь рядом. — Я дурак, — продолжил Хао. — Самый большой дурак на этой планете. Я дал тебе уйти, потому что думал, что так будет лучше для тебя. Потому что был уверен, что ты заслуживаешь кого-то, кто будет рядом каждый день, кто не исчезает на месяцы, кто не заставляет тебя плакать в подушку по ночам. — Ты не заставлял, — перебила Мика, и голос её сорвался. — Я сама плакала. Потому что любила. Потому что ты был всем для меня. — А теперь? — спросил Хао. В его глазах блестело что-то — не слезы, нет, Хао никогда не плакал при ней, но что-то очень близкое к отчаянию. — Теперь я всё ещё что-то значу? Мика закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись картинки: Минхо, поправляющий ей одеяло по ночам; Минхо, покупающий ей билеты в театр; Минхо, терпеливо ждущий в очереди за её любимым кофе. Хороший человек. Надёжный. Правильный. И Хао. Безумный, непредсказуемый, вечно занятой Хао, который мог позвонить в три ночи только чтобы сказать «я скучаю». Который забывал про дни рождения, но вдруг привозил ей целый рюкзак подарков из тура — ракушек, магнитов, нелепых сувениров. Который целовал так, что мир переставал существовать. — Ты всё ещё всё, Эйса, — прошептала Мика, открывая глаза. Слёзы текли уже не по одной, а ручьями, размазывая тушь, но ей было всё равно. — И я ненавижу себя за это. Хао протянул руку и осторожно, как будто боясь сломать, коснулся её щеки. Большим пальцем стёр слезинку. — Не надо ненавидеть, — сказал он мягко. — Просто… позволь мне исправить то, что я сломал. И тут он опустился на одно колено. Мика ахнула. Где-то внутри неё всё оборвалось — и одновременно взлетело. Мир сузился до одного единственного движения: Хао, стоящий на коленях перед ней, в чёрной рубашке, у фонтана, в то время как за стеной играла свадьба с другим мужчиной. — Что ты… — начала она, но договорить не успела. Из кармана брюк Хао извлёк ту самую бархатную коробочку. Мика узнала её мгновенно — тёмно-синий бархат, маленький золотой замочек. Такую невозможно забыть, даже если видела её всего раз, мельком, в кармане куртки два года назад. — Она всё это время была со мной, — сказал Хао, открывая коробочку. Внутри, на белой атласной подушке, лежало кольцо. Не огромный бриллиант, не вычурная россыпь камней — тонкое платиновое кольцо с маленьким, но идеально огранённым аметистом. Её любимый камень. Она говорила ему об этом однажды, случайно, в разговоре о ювелирных украшениях. Он запомнил. — Ты… ты хранил его два года? — прошептала Мика, не веря своим глазам. — Каждый день, — ответил Хао. — Каждый проклятый день я носил его с собой. На концерты, на интервью, на самолёты. Думал, что однажды встречу тебя и скажу всё, что не сказал тогда. А потом Джошуа позвонил и сказал, что ты выходишь замуж. Его голос дрогнул на последнем слове. Впервые за всё время. — Я сел на первый же рейс, — продолжил он. — Без билета, без вещей, без ничего. Просто взял кольцо и поехал в аэропорт. Думал, что не успею. Думал, что ты уже скажешь «да» другому. Но Джошуа сказал, что есть шанс. Один шанс. И я не мог его упустить. — Джошуа… — выдохнула Мика. Значит, это был заговор. С самого начала. — Он всегда был на нашей стороне, — слабо улыбнулся Хао. — Даже когда мы сами не были на своей. Он поднял на неё глаза. В них стояла такая бездна любви и отчаяния, что Мика почувствовала, как её собственная душа разрывается на две половинки. — Мика, — сказал Хао тихо, почти беззвучно. — Я знаю, что я эгоист. Знаю, что у меня нет права просить тебя о чём-то после того, как я сам тебя отпустил. Знаю, что там, внутри, тебя ждёт человек, который ни разу не заставил тебя плакать. Но я не могу. Не могу жить с мыслью, что не попробовал. Что не сказал тебе самого главного. Он взял её руку — левую, ту самую, на которой уже красовалось обручальное кольцо от Минхо. И медленно, с каким-то болезненным спокойствием, снял его. Кольцо Минхо упало на каменные плиты и покатилось к фонтану, звякнув о бортик. Мика не двинулась. Не остановила. Не сказала ни слова. — Выходи за меня, — произнёс Хао. Не спросил. Сказал. С той самой уверенностью, которая появлялась у него только на сцене — когда он знал, что сделает идеальное движение, и весь мир застынет в восхищении. — Выходи за меня, Мика. Я не обещаю, что будет легко. Я не обещаю, что смогу быть рядом каждый день. Но я обещаю, что буду любить тебя так, как никто другой. Никогда. Ни за что. До последнего вздоха. Кольцо с аметистом сверкнуло в лучах заходящего солнца. Вода в фонтане журчала, словно подбадривая. Где-то за стеной кто-то затянул песню — неразборчиво, весело, пьяно. Внутри Мики что-то щёлкнуло. Словно замок, который был заперт два года, наконец открылся. Она подумала о маме, которая так мечтала об этом дне. Об отце, который завязал галстук неправильно. О Минхо, который ждал её в зале, наверное, уже начав беспокоиться. О гостях, о торте, о сотнях маленьких деталей, которые складывались в одну большую картину под названием «правильная жизнь». И потом она подумала о себе. О том, что два года она была примерной дочерью, удобной невестой, благодарной девушкой. О том, что она так старалась забыть Хао, что почти преуспела. Почти. Но не до конца. Потому что если бы забыла — сейчас её сердце не колотилось бы как бешеное. Если бы забыла — она не стояла бы здесь, не плакала бы, не смотрела на человека на коленях с кольцом в руке. Если бы забыла — она никогда бы не назвала вслух «Эйса». — Ты сводишь меня с ума, — прошептала Мика, и в её голосе не было злости. Только изумление. И любовь. Огромная, нелепая, невозможная любовь, которую она так старательно прятала. — Знаю, — ответил Хао. — Но ты тоже сводишь меня с ума. Уже четыре года. Мика засмеялась — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь панику и эйфорию. Смех вырвался наружу неожиданно, громко, и она тут же зажала рот ладонью. — Там же свадьба, — сказала она, кивая в сторону ресторана. — Там же все… — Плевать, — отрезал Хао. — Мика, я серьёзно. Плевать на всё. На концерты, на графики, на то, что скажут люди. Я готов бросить всё. Группу, карьеру, сцену — всё, что угодно, только будь со мной. — Ты не можешь бросить группу, — покачала головой Мика. — Ты без сцены засохнешь, как цветок без воды. — Тогда найди способ быть со мной, — сказал Хао. — Я не знаю как. Я не знаю, где мы будем жить, сколько времени сможем проводить вместе, как объясним это родителям, друзьям, фанатам. Я ничего не знаю. Знаю только, что без тебя моя жизнь — пустой звук. Буквы без смысла. Он всё ещё стоял на коленях. Колени, наверное, уже затекли, но он не двигался. Только смотрел на неё снизу вверх с такой мольбой, с такой надеждой, что Мика почувствовала, как её собственные ноги подкашиваются. — Ты правда хочешь, чтобы я сказала «да»? — спросила она. — Прямо сейчас? В день моей свадьбы с другим? — Я хочу, чтобы ты сказала «да» мне, — ответил Хао. — Когда угодно. Где угодно. Даже если это будет на твоей свадьбе с другим. Потому что я эгоист. Потому что я люблю тебя. Потому что без тебя я не могу. Мика опустилась на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Их глаза встретились. В отражении фонтана они выглядели как герои старого кино — двое, которые потеряли друг друга и нашли снова, стоя на развалинах собственных ошибок. — Эйса, — тихо сказала Мика. — Ты чудовище. — Твоё чудовище, — поправил он. Она посмотрела на кольцо в его руке. На аметист, который переливался всеми оттенками фиолетового — от нежного сиреневого до глубокого, почти чёрного. Потом перевела взгляд на свои пальцы — туда, где минуту назад было кольцо Минхо. Теперь там белела полоска незагорелой кожи. — Да, — сказала она. Хао замер. — Что? — Да, Эйса. Я выйду за тебя. — Мика улыбнулась — впервые за этот долгий, мучительный день настоящей улыбкой. Не вежливой, не вымученной, а той самой — широкой, с ямочками на щеках, от которой у Хао всегда перехватывало дыхание. — Я согласна. Бери меня. Прямо сейчас. Пока я не передумала. Хао не поверил своим ушам. Секунду он просто смотрел на неё, раскрыв рот, а потом — потом случилось то, чего Мика не видела никогда. Хао заплакал. Негромко, без всхлипов, но слёзы покатились по его щекам, и он не пытался их вытереть. Просто надел кольцо на её палец — поверх той полоски, где только что было другое — и прижался губами к её ладони. — Спасибо, — прошептал он в её кожу. — Спасибо, спасибо, спасибо. Мика обняла его за шею, и они упали на колени прямо у фонтана, прямо под сенью магнолии, прямо под звуки чужой свадебной музыки. Он пах деревом и дорогой — самолётами, спешкой, отчаянием и надеждой. Она пахла вином и слезами. Им было тесно вдвоём, но они вжались друг в друга так сильно, словно боялись, что если разомкнутся — то снова потеряют. — Нам нужно бежать, — сказала Мика, отстраняясь первой. Глаза горели. — Прямо сейчас. Пока они не хватились. — Джошуа ждёт у чёрного входа, — кивнул Хао. — Я всё продумал. Ну, почти всё. — Почти? — Я не был уверен, что ты согласишься, — признался он. — Думал, что, может быть, придётся украсть тебя силой. Мика рассмеялась — звонко, по-настоящему, так, как не смеялась последние два года. — Сила не понадобилась, Эйса. Только любовь. И немного наглости. Она поднялась, отряхнула платье. Белый подол испачкался у подола — трава, пыль, вода от фонтана. Мика посмотрела на себя в тёмном стекле террасной двери: растрёпанная, заплаканная, с размазанной тушью и в помятом свадебном платье. Самая неподходящая невеста для побега. И самая счастливая. — Брось туфли, — посоветовал Хао, заметив, как она мучается на каблуках. — Всё равно бежать. Мика скинула белые лодочки — те самые, которые выбирала три часа в обувном с мамой — и осталась босиком. Плитка была холодной, но приятной. Ощущение свободы. Они взялись за руки. Мика бросила последний взгляд на фонтан — журчащий, равнодушный, не знающий, чью свадьбу он только что разрушил. Или создал заново. — Бежим, — сказала она. Они побежали. Босиком по каменным плитам, обходя кусты, пригибаясь под ветками магнолии. Мика слышала, как Хао тяжело дышит за её спиной — он был не в лучшей форме, вечные туры сказались на коленях. Но он не отставал. И не отпускал её руки. Чёрный вход оказался с другой стороны здания — неприметная железная дверь, за которой пахло мусорными баками и сыростью. Но там, у выезда на служебную парковку, стоял серебристый седан. За рулём — Джошуа в тёмных очках, хотя солнце уже почти село. — Быстрее! — крикнул он, открывая заднюю дверь. — Кажется, Минхо начал искать! Мика нырнула в салон, за ней Хао. Дверь захлопнулась, и Джошуа нажал на газ так резко, что их отбросило на спинки сидений. Автомобиль вылетел на дорогу и растворился в вечерних сумерках. Мика оглянулась. Ресторан, где всё ещё горели огни, где играла музыка, где остались её мама, папа, сёстры, тёти, дяди, бабушки, дедушки — и Минхо. Хороший, надёжный, правильный Минхо, который, наверное, уже стоял в дверях зала и смотрел на пустующее место рядом с собой. Ей стало больно. Не той болью, которая разрывает сердце, а другой — тупой, ноющей, похожей на ушиб. Она сделала больно человеку, который не заслужил этого. Но если бы она осталась — больно было бы троим. — Всё будет хорошо? — спросила она тихо, глядя на Хао. Он обнял её, прижимая к себе так крепко, что кольцо с аметистом впилось в кожу. — Всё будет, — ответил он. — Может, не хорошо. Может, тяжело. Но это будет наше. Джошуа в зеркале заднего вида усмехнулся и включил музыку. Какую-то старую песню, которую Мика не узнала. Но мелодия была светлой, почти счастливой. А в банкетном зале, за несколько минут до этого, Минхо стоял у центрального стола и вежливо улыбался тёще. — Мика сказала, что поправит макияж, — объяснил он. — Наверное, задержалась. Мама Мики кивнула и продолжила разговор с соседкой. Прошло пять минут. Десять. Минхо начал беспокоиться. — Я схожу проверю, — сказал он, выходя в холл. Женской комнаты не было. Туалет был пуст. Он обошёл зал, заглянул на террасу, потом во двор. У фонтана, на каменных плитах, валялись белые туфли. Рядом — обручальное кольцо, которое он надел на палец Мики сегодня утром. Минхо медленно опустился на корточки, взял кольцо в руки и посмотрел на дорожку, ведущую к чёрному входу. Он не слышал, как за его спиной остановился кто-то из гостей. — Минхо? Что случилось? Где Мика? Он сжал кольцо в кулаке и поднялся. — Она… — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Она, наверное, просто вышла подышать свежим воздухом. Но в его глазах уже не было того спокойного, предсказуемого света. В них застыла боль такой глубины, которую нельзя было скрыть за вежливой улыбкой. Он знал. Он всё знал. Возможно, даже раньше, чем сама Мика. И всё равно надеялся. Свадьба продолжалась. Гости ничего не заметили. А в нескольких кварталах от ресторана серебристый седан с двумя беглецами и их сообщником сворачивал на шоссе, увозя их в новую жизнь — неправильную, трудную, но настоящую.