Memento mori

Amat. Periclitatur. Vincit.

Анна в который раз заглянула в историю болезни. Анализы в абсолютной норме, несмотря на недавний стресс и операцию. После битвы Лэйн восстанавливалась на удивление быстро. Даже на голоса в последнее время жалоб не поступало. Кажется, подруга снова удачно скрывала свое состояние. Хотелось вырвать себе глаза за то, что не заметила ни одного симптома раньше. Болезнь проявилась явно задолго до того, как отряд спустился в Ротков, а предыдущие проверки ничего не показали. Иначе объяснить настолько критическое состояние невозможно. Она отложила лист, потерла переносицу. От пальцев несло въевшимся запахом пыльцы и сока. Сколько уже срезала этих маков за эти три дня? Дюжины. Скорее, сотни. Цветы лезли из Лэйн, словно та была не человеком, а клумбой. Лаборатория превратилась в лазарет. На столике для инструментов засохла лужа крови. На полу, у койки, валялись скомканные бинты с бурыми пятнами. В углу стояло ведро — Анна выкидывала туда удалённые цветы. Для проверок уже бесполезно их беречь. Ничего странного в цветах обнаружить не удалось. Самые обычные полевые маки. Лэйн лежала на спине, прикрыв веки. Даже издалека виднелись потресканные губы, впалые щеки. Темные волосы обрамляли бледное лицо. Она почти не дышала, лишь изредка грудная клетка двигалась. Картина довольно жуткая. Словно девушку поцеловала сама Смерть и теперь сидела на койке, ведя задушевные беседы с несчастной. Недаром же маки — цветы покойников. Она почти не приходила в себя. Только иногда открывала мутные глаза, смотрела в потолок и шептала что-то неразборчивое. Почти каждый раз шепотом звала Ноа. — Да что же с тобой происходит? — пробормотала Анна, проверяя капельницу. Пузырьки воздуха лениво поднимались по трубке. Препарат, который оглушал боль, действовал всё хуже. Организм привыкал и совсем скоро ничто не убережет Лэйн от агонии. Три дня назад Анна думала, что справится. Что вычистит раны, зашьет, поставит антибиотики, а Лэйн пойдет на поправку. Наивная. Это не заражение, не любая другая известная ей болезнь. Единственный человек, который смог бы изучить местные заболевания, как раз находился без сознания. Соцветия возвращались с огромной скоростью. Каждую ночь из тела прорастали новые. Сначала на ключице, потом под лопаткой, потом на бедре, где Анна уже штопала кожу дважды. Корни уходили вглубь, цеплялись за мышцы, оплетали сосуды. Приходилось резать шире, вычищать тщательнее, прижигать… но каждое утро находить под повязками свежие бутоны, которые выросли за ночь. — Анна… Девушка вздрогнула. Голос Лэйн превратился в едва различимый шепот. — Я здесь, — она присела на край койки, взяла подругу за руку. — Не… п-приходил? — Нет, — спешила утешить врач, — но Лестер пошел в Ротков. Пообещал, что вернется с ним. Пациентка с усилием кивнула, закрыла глаза. Плечи заходились ходуном, и Анна видела, как под рубашкой, у ключицы, набухает очередной бутон. Кожа натягивалась, становилась полупрозрачной. Скоро прорвётся. — Чёрт, — Анна встала, потянулась к столику с инструментами. — Опять. Лэйн не сопротивлялась. Просто лежала, глядя в потолок пустыми глазами. Стоическая, как всегда. Ни одна преграда в мире не сломала бы её до конца. С каждого сражения с собственной судьбой, она выходила победителем. Не важно что или кто встретились на пути. У Лэйн всегда была она одна и огромное желание жить — то ли назло всему, то ли во благо. Анна понимала, что Избранная — это приговор. Что её отец умер, потому что Лэйн запустила Апокалипсис. Что весь мир рухнул, ведь одна девушка когда-то приняла Божий дар. Но самой хотелось быть такой же стойкой, принимая каждый из ударов, уготованных жизнью. Даже не смотря на то, как роковость её выборов влияет на все вокруг. Поэтому стоило помочь изо всех сил. Ненавидела ли она Лэйн? Да. Сначала — точно да. Когда отряд подобрал Избранную из разлома, Анна хотела изучить ту под микроскопом. Разгадать эту молчаливую загадку, понять как можно лучше. Теперь все повторялось. Снова девушка скрыла правду из-за чего приходилось ее исследовать. И снова Анна не могла её спасти, потому что ни тогда, ни сейчас не понимала до конца. — Держись, — взяла скальпель. — Сейчас тебя почищу. Она работала быстро, почти механически. Надрез, пинцет, корень. Тянуть не спеша, чтобы не разорвать сосуды. Цветок выскользнул влажным, гадким комком. Алые лепестки дрожали в луче лампы, и Анне показалось, что мак живой. Она бросила его в ведро. Взяла следующий бутон пинцетом. Кровь почти не сворачивалась. Это было странно, ведь гемофилией Лэйн точно не страдала. Да и в день, когда Ноа находился рядом, всё затягивалось за пару минут. Анна хорошо это помнила: после того как парень посидел с Лэйн после первого удаления всего час, раны закрылись сами. Теперь же организм будто сдался. Она наложила давящую повязку. Подождала минуту — та мгновенно окрасилась в розовый. — Проклятие, — прижала сильнее, чувствуя, как слабо пульс Лэйн бьётся под пальцами. Та даже не вскрикнула. Только стиснула челюсть, а по щеке скатилась одинокая слеза. — Тихо, тихо, — Анна поймала себя на том, что говорит это не столько Лэйн, сколько себе, — скоро всё закончится, — но не стала уточнять чем именно.

***

Морозный воздух в Роткове хотя бы не давал окончательно раскиснуть. Ноа сидел за столом в своей бывшей комнате, вскрыв системный блок старого компьютера, и делал вид, что занят делом. Пальцы механически перебирали шлейфы, проверяли контакты, но мысли, конечно, были не здесь. За окном, наконец, ярко светило солнце. Золотистые лучи просачивались сквозь высокие окна, ложились на подоконники и деревянный пол. Идиллия. Будто никакого Апокалипсиса не случилось, будто Лэйн не лежит в лаборатории, прорастая цветами. Он ушел три дня назад. Сбежал, как мальчишка, испугавшийся собственной тени. Тогда показалось, что это правильно: исчезнуть, дать ей забыть, позволить чувству умереть. Но чем дальше отходил от базы, тем яснее понимал: он не спасает её, а просто прячется. Боится крови на своих руках. Ночью кошмары добивали. Постоянно снились белые мальвы. Сначала один росток пробивался прямо на ладони. Ноа смотрел, как тот растет, сворачивается трубочкой, разворачивается снова. Потом второй. Третий. Они, сквозь загрубевшую кожу на ладонях, тянулись вверх тонкими, высокими стеблями. Он пытался стряхнуть их, но руки не слушались. Корни уже оплели пальцы, сковали запястья, поползли выше, к локтям. Из груди что-то рвалось наружу. Хотелось кричать, но в горле застрял бутон. А следом еще несколько. Любимые цветы Лэйн. Вспомнилась ложь в ее глазах, когда она говорила, что не знает их значения. Истерзанный любовью. Он просыпался в холодном поту, хватал ртом воздух, шарил ладонями по груди — чисто. Только сердце колотилось где-то в горле, а на языке оставался привкус пыльцы. Ноа сжимал кулаки, вжимая ногти в ладони, чтобы убедиться: он живой. Наяву даже не представлял каково это — принимать от жнеца букеты. Просто сидел в удивительно безопасном, снежном Роткове и чинил никому не нужный хлам, убеждая себя, что делает это ради неё. Как отличить правду от жалости? Как понять, что внутри не осталось ни капли сомнения? Ноа откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. В тишине комнаты ему слышался её шёпот из беспокойного сна: «Одна… всегда одна». Чьи-то торопливые шаги разорвали тишину, словно ножом. Через секунду дверь распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив в штукатурке глубокую вмятину. — Доброго полудня, — на пороге стоял Лестер, стягивая перчатки. Его голос прозвучал ровно, даже лениво, но Ноа за эти годы научился различать оттенки. Слишком подозрительно. — Компьютер ещё не починил? Генерал будет недоволен. — Зачем пришёл? — Ноа хотел продолжить свое занятие, но пальцы замерли над материнской платой. — Соскучился. — Лестер прошёлся по комнате, проводя пальцем по пыльному подоконнику. — Скука в Роткове смертная. Думал, ты хоть немного развлечь беседой. — Я занят. — Вижу, — друг остановился у него за спиной. Молчал несколько секунд, потом выдохнул. — Знаешь, Анна подарила мне на днях пышный букет. Ноа напрягся, совершенно теряя нить разговора. — Красивые цветы, — продолжал Лестер. — Полевые маки. — К чему ты ведёшь? — К тому, что я не дурак. И не слепой. — Голос парня потерял напускную лёгкость. — Очень давно я слышал о некой болезни. В легендах она называлась ханахаки. Это когда цветы в лёгких вырастают от безответной любви. Я тогда не поверил, но теперь смотрю на Лэйн и думаю: а вдруг? — Лестер обогнул стол, заглянул в лицо, пытаясь отыскать там приступ паники. — По глазам вижу, что болезнь тебе знакома. Знакома. Ещё как. Ноа вдруг почувствовал, как горло сдавливает собственным страхом, который поднялся из желудка комком желчи. Он же сам читал ту книгу. Перечитывал ночью, при свете фонарика, пока не выучил каждое слово. — Да, но я не врач. Что я мог сделать? — Собственный голос прозвучал жалко. Он ненавидел себя за эту ноту — оправдание. — Остаться и поискать причину ее безответной любви. Он же Избранная, которую приказано беречь. — Лестер поджал губы. — А не уходить в Ротков, делая вид, что ничего не происходит. — Я думал, ей станет легче и без меня. — С чего бы? — Лестер усмехнулся. — Ладно. Допустим, ты правда не знал, как вылечить. Но ты должен знать другое… Я уверен, что она назвала тебе имя. Кто тот человек, чьи любимые цветы — маки? Каин? — Лестер прищурился. — Он единственный, кто исчез и мог бы разбить ей сердце. — Не важно. Я не вправе раскрывать её тайну. Слова прозвучали резче, чем он хотел. Ноа вдруг понял, что в груди закипает глухое, нелогичное раздражение. Каин. Лестер ляпнул это имя, а внутри всё перевернулось. Да какое отношение Каин имеет к её болезни? К её дрожащим пальцам, когда она сжимала его руку? К тому, как она смотрела на него исподлобья, покрываясь румянцем? — Её тайна убивает её, — голос Лестера стал жёстче. — Если я узнаю, кто это, я найду его, притащу за шкирку и заставлю признаться. — Да ты что? — Ноа резко поднялся. — Если признание будет неискренним — она умрёт в тот же день. Где ты видел любовь под дулом пистолета? Лестер замолчал. Внимательно посмотрел на друга, как смотрят на деталь, которую не могли разглядеть раньше. — Откуда знаешь про условия лечения? — Он склонил голову набок. Внутри всё кипело — от злости на Лестера, на себя, на эту чёртову болезнь, которая заставляет сомневаться в собственных чувствах. Почему внутри, когда он думает о ней, расправляются лёгкие? Почему сейчас, при одной мысли, что она лежит там одна, в груди начинает ныть? Дурацкая совесть. — Не может быть, — Лестер отшатнулся, провёл руками по лицу. — Это точно ты! Ты всё это время знал и молчал. Ушёл, потому что… испугался! Вот оно. Сейчас или никогда. Он может снова спрятаться за злостью, за «не вправе», за «я не уверен». А может… признаться хотя бы себе. — Я пытался её спасти! — Ноа ударил кулаком по столу. Он боялся не её смерти. Боялся, что скажет «люблю», а ничего не изменится. Что лечить нужно другим способом. Что он просто недостаточно силён, чтобы кого-то спасти. — Как же Лэйн обозналась, выбирая себе парня! — Лестер приблизился вплотную. — Ты идиот, Ноа. Она зовёт тебя каждую ночь, когда приходит в себя на минуту. Ей осталось несколько суток, — отрезал Лестер. — Корни добрались до сердца. —А если мы все ошибаемся? Это была последняя попытка удержаться. Последний аргумент, за который он цеплялся, как за обрывок каната над пропастью. Но в глубине, там, где не работают отговорки, что-то щёлкнуло. Он вспомнил, как Лэйн целовала его в башне — жадно, словно это последний глоток воздуха. Как её пальцы вцепились в воротник. Как после этого перестала кашлять. Лестер не стал больше спорить. Сделал короткий шаг вперёд, разворачивая корпус, и у резко замахнулся. Кулак вошёл в скулу с силой, от которой лязгнули зубы. Голова Ноа мотнулась в сторону, шея хрустнула, и его повело. Он успел ухватиться за край стола, но колени подогнулись. Лестер тут же отдернул руку, растирая ушибленные костяшки. — Она умрет без тебя, придурок! Ноа медленно выпрямился. Кровь потекла из разбитой губы, собралась на подбородке и упала каплями на футболку. Он провел тыльной стороной ладони по рту, размазывая солоноватую влагу по щеке. Боль отрезвила. «Умрёт без тебя». Так просто. Так страшно. Ноа вдруг почувствовал, как ужас, сжимавший горло три дня, лопнул, как гнойный нарыв. Осталась только тошнотворная пустота. А в ней — одно: он должен вернуться. Не потому, что уверен. Не потому, что знает ответ. А потому, что иначе не сможет смотреть в зеркало. Он любит Лэйн. Поэтому боится ее смерти. Челюсть ныла тупой, пульсирующей болью. Язык нащупал шершавый край ранки изнутри. Он сглотнул, чувствуя привкус меди, и поднял глаза на Лестера. — Что ж, — сказал тихо. — Объяснил довольно доходчиво. Лестер хмыкнул, но ничего не ответил. Только кивнул на дверь.

***

Когда Ноа ступил на подвесной мост, ведущий к базе, небо уже начало розоветь. Вечер в заброшенном городе встретил сыростью и запахом гнилых досок. Лестер шел следом, чертыхаясь, когда нога проваливалась в щели. Они не проронили ни слова за всю дорогу. Ноа всё прокручивал в голове кучу вопросов по кругу: что он скажет, когда войдёт? Как посмотрит на неё? Успел ли? Имеет ли право надеяться, что не поздно? Внутри дома было подозрительно тихо. Ни привычного гула отряда, ни механических звуков. Только шаги эхом отдавались от бетонных стен. — Что-то не так, — пробормотал Лестер, ускоряясь. Они свернули в коридор, ведущий в лабораторию. Дверь стояла распахнутой. Внутри никого. Койка пустая, скомканное одеяло свисало на пол. Капельница отключена, игла лежит на тумбочке в лужице прозрачной жидкости. Банка с маками опрокинута, а цветы рассыпались по столу. — Анна! — позвал Лестер, выбегая обратно. Из дальней комнаты послышался шум. Через минуту в коридоре показалась сама врач — растрепанная, в накинутом на плечи халате. — Она… — начала девушка и осеклась, увидев Ноа. — О, ты здесь. — Где Лэйн? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Я уснула, — голос девушки дрогнул от смущени, — устала за эти дни невероятно. Когда проснулась — её уже не было. Капельница отключена, вещей никаких не брала. — А патрули где были? — Никто её не видел. Дмитрий стоял у выхода, говорит, никто не проходил. Мы обыскали всё здание — пусто. Она просто исчезла. Ноа выругался сквозь зубы. Мысли заметались. Не могла же она уйти далеко в таком состоянии. — Где в окрестностях смотрели? — спросил Лестер. — Ближайшие дома, ущелье и башню с библиотекой. Ноа не стал слушать дальше. Выбежал из лаборатории, на ходу поправляя пальто. Лестер окликнул, но он не обернулся. Ноги сами несли к выходу. Холодный воздух ударил в лицо. Ноа остановился на крыльце, оглядывая пустынные дома, висячие мосты, обрывы. Куда она могла пойти? Лэйн всегда была как дикая кошка. Никогда не просила помощи. Никогда не показывала боли, пока та не становилась невыносимой. Когда кот чувствует, что умирает, он уходит. Прячется в темный угол, забивается под крыльцо, в сухую траву. Лишь бы никто не видел агонии. Лишь бы не смотреть в глаза тем, кто не сможет помочь. Она сделала то же самое. Сбежала, потому что не хотела, чтобы её жалели. Он сделал несколько шагов в сторону старой части города. От переживаний в горле образовался комок, а на языке явственно ощущался привкус горечи. Чувства обязаны быть настоящими. Достаточно сильными, чтобы показать их при встрече. Внутри от переживаний поднялась новая волна страха. Мост, по которому они шли с Лестером, был ещё крепким. А вот те, дальние… Он помнил, как несколько недель назад Дмитрий запретил заходить в восточную башню. Доски там сгнили, перила оборвались. Шаг в сторону — полетишь в пропасть. Лэйн могла не рассчитать силы. Могла оступиться. Или сделала это нарочно? Нет. Она боролась до последнего. Но страх, что просто не удержалась, раздирал грудную клетку сильнее, чем проклятие. Ноа свернул к восточной стороне города. Закатное небо нависало над обрывом. Порывы ветра раскачивали подвесные мосты, заставляя старые канаты жалобно скрипеть. Он готов рискнуть. Главное, чтобы любимая ещё дышала.

***

Окно рядом с душевой оказалось шире, чем казалось. Лэйн выставила вперёд руки, нащупала край, подтянулась. Тело слушалось плохо: мышцы дрожали, в боку пульсировало. Но она перевалилась через подоконник и полетела вниз, приземлившись на четвереньки в пожухлую траву. Холодно. Ноги в тонких тапках сразу промокли от росы. Лэйн поднялась, огляделась. Знакомая тропа вела к библиотеке, к книгам, которые всё равно не спасли. Она повернула в другую сторону. Девушка шла медленно, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы перевести дыхание. В груди шевелилось, но пока терпимо. Анна сказала, что корни добрались до сердца. Это значило, что ждать осталось недолго. День. Два. Может быть, меньше. Она не думала, куда идёт. Просто ставила ногу за ногой, обходила провалы в мостах, переступала через трухлявые доски. Впереди виднелась россыпь деревянных домов. Лэйн выбрала один из них. Не самый большой, но с целой крышей и окнами, в которых еще сохранились стёкла. Да и это единственный домик, окруженный зеленью. Дверь поддалась с третьего толчка. Внутри пахло старостью и чем-то сладковатым. Слева нашлась небольшая спальня. Широкая кровать, покрытая слоем пыли, стол, стул. На подоконнике засохший горшок с чем-то, что когда-то росло. Под окном виднелась небольшая поляна. Интересное явление для мертвого места: трава там была зелёной, а между листьями виднелись жёлтые и синие головки полевых цветов. Единственное пятно красок на десятки метров вокруг. Лэйн смотрела на них и не понимала, почему становится легче. Может, укрывшись здесь она сможет спрятаться от жнецов? Она уже умирала, так что точно знала, какая участь ожидала в аду. Путь мученика был жесток и несправедлив. Если бы знала раньше, что ожидает ее в роли мессии, то никогда не слушала Бога. Быть может, было проще никогда не вспоминать прошлого? Запереть внутри чувства, поддаться соблазну уничтожить все живое. Слушать Дьявола внутри и уповать ему? Муки душевные гораздо хуже другой жестокости. Любовь же истончает душу, делая ее уязвимым местом. Все равно Ноа бросил её. Просто ушёл, когда стало по-настоящему плохо. Не попрощался. Не оставил записки. Анна сказала: его очередь спускаться в Ротков. Ложь. Он мог остаться, если бы хотел. Если бы она значила хоть что-то. Лэйн злилась. Злилась так сильно, что на секунду цветы внутри замерли, будто испугались. Злилась на него за трусость. На себя за то, что выбрала не того. На весь мир, который однажды уже отнял у неё всё, а теперь выжигал остатки. А может в этом и замысел? Не просто умереть за человечество, а от любви к человеку? Вся эта агония часть неисповедимого пути? Ей уготована судьба отдать жизнь во имя чувств? Злость быстро угасла, оставив после себя пустоту. Такую же серую, как эти дома за окном. Она не успела до конца перевести Книгу Апокалипсиса. Не успела записать, что узнала об этом мире, да и своем заболевании. Теперь эти знания умрут вместе с ней. Кто-то ещё может заболеть. Ноа, Лестер, Анна. А они даже не поймут, что с ними происходит. Будут кашлять лепестками, искать ответы в пыльных фолиантах и умирать так же глупо, как она. Лэйн провела ладонью по лицу, смахивая то ли слезу, то ли усталость. Её запомнят как ту, кто начал Конец Света. Избранная, которая убила миллионы. Никто не узнает про цветы. Никто не поверит, что она любила. Будут видеть лишь пустую оболочку, не осознавая ужаса, который стерпела. Да и разве это такое прекрасное чувство, чтобы ради него страдать? Несколько месяцев смущения, взглядов исподтишка, страха признаться себе. Ноа помогал ей, потому что так надо. Сидел у койки, потому что Дмитрий приказал. Он никогда не выбирал её. Просто оказывался рядом. Лэйн поднялась, коснулась холодного стекла кончиками пальцев. На той стороне цветы качались на ветру, живые, неправильные для этого мира. Такие же, как она. Белая сорочка прилипла у ворота из-за цветочного сока, холод пробирал до костей. Но она не стала искать одеяло. Какая разница, замёрзнуть или зацвести? И то, и другое — смерть. Умирать второй раз не должно быть так страшно. Она должна наконец перестать бороться. Перестать доказывать, что достойна жить. Наверное, это не должно быть важно. Главное, что она успела уйти. Не дала им смотреть, как она превращается в маковое поле. Не заставила Анну резать её снова и снова. Или Ноа чувствовать себя виноватым. Хотя ему было бы полезно.

***

Ночь опустилась на город слишком быстро. Лэйн не заметила, когда небо за окном сменилось с серого на черный. В груди снова начало ныть. Сначала привычно, потом острее. Сердце билось неровно, пропускало удары, словно отказывалось заводиться. Стало трудно дышать. Каждый вдох давался с хрипом, воздух царапал горло. Лэйн попыталась встать, но ноги не слушались. Она осталась на стуле, прислонившись к холодной спинке. Хотелось пить. Хотелось тепла. Хотелось, чтобы кто-то просто взял её за руку. Но она сама выбрала этот дом. Сама решила умирать в одиночестве. Теперь оставалось только ждать. Надо бы лечь, но сил не хватало. Она прикрыла веки, провалилась в тягучую, липкую темноту, где не было ни боли, ни мыслей. Только пустота и редкие удары сердца, которые становились всё тише. Сквозь беспамятство пробивался звук шагов. Кто-то бежал по мосту, старые доски гулко стучали под ногами. Лэйн подумала, что это галлюцинация. Последний бред перед концом, когда мозг рисует то, чего хочешь больше всего. Шаги стихли у двери, на секунду повисла тишина. Дверь отворилась с протяжным скрипом. В проеме стоял Ноа. Запыхавшийся, в распахнутом пальто. В свете луны, пробивающейся сквозь мутное стекло, его лицо казалось бледным, щёки горели от морозного ветра, а глаза смотрели безумно. Лэйн не могла пошевелиться, когда парень пересек комнату в три шага. Рухнул на колени перед ней так резко, что пол жалобно скрипнул. Схватил ее руки, прижал к своей груди. Ладони ощутили бешеный, сбивчивый стук его сердца. — Лэйн, — голос сорвался, точно бежал всю дорогу, как только заметил ее силуэт. — Прости… Прости меня. Она молчала. Слёзы потекли по щекам сами собой, а она не могла их остановить. — Я думал, что так будет правильно, — заговорил он быстро, глотая слова. — Думал, что если исчезну, ты перестанешь меня любить. И тогда цветы завянут. — Но ты бросил меня, — прошептала Лэйн. — Когда мне стало хуже всего. — Я испугался, — он опустил голову, лбом коснулся её колен. — Я не знал, что делать и не имею права ошибиться. —Просто ты не любишь меня, — звук голоса был больше похож на всхлип. — Иначе не сбежал бы. Ноа резко поднял голову. Его глаза блестели, но Лэйн не сразу разглядела в этом слезы. — Не люблю? — повторил он тихо. — Я врал себе и спорил с остальными, но… Я просыпался и проверял, не разодраны ли мои легкие. Тайно надеялся, что мы наконец поменялись местами. Лэйн смотрела на него, не веря. Слова долетали до неё сквозь пелену боли и усталости, но внутри корни, сдавливающие органы, замерли. — Я не знаю, заслуживаю ли такой сильной любви от тебя, — продолжал Ноа, сжимая ее пальцы. — Не знаю, как сильно должен любить в ответ, чтобы вылечить эту дрянь. Но если сейчас тебе нужна пересадка, то могу вырвать собственное сердце и положить тебе в грудь. — Ты должен был остаться и сказать мне это раньше, — тон девушки стал увереннее. — Я кретин. — Он поднес ладонь к своим губам, поцеловал кончики пальцев. — Просто дай мне шанс. Позволь попробовать. Если я ошибся, то умру вместе с тобой. Лэйн, я лю… — Не нужно, — она не дала ему договорить. Ноа попытался возмутиться, однако девушка потянулась вперёд, насколько хватило сил, и прильнула к губам. Не так, как в башне. Тогда было отчаяние и страх, что это последний раз. Сейчас — что-то другое. Медленное, почти неуверенное движение губ, потому что она боялась спугнуть. Потому что не верила, что он здесь, на коленях перед ней, пытается спасти ее. Ноа замер на секунду. Только тёплое дыхание коснулось губ. Одной рукой обхватил её затылок, запустил пальцы в спутанные волосы. Второй прижал к себе за талию — сильно, словно хотел вплавить её в собственную грудь. Лэйн ощутила твердость мышц под тканью свитера. От него пахло морозом и тем самым одеколоном, который она научилась узнавать с закрытыми глазами. Лэйн чувствовала, как дрожат его губы. Как пальцы на её затылке слегка подрагивают. Он целовал её так, будто пытался запомнить каждое движение. Ноа отстранился, тяжело дыша, опустил взгляд на её шею — туда, где сквозь ворот сорочки виднелись соцветия. Губы скользнули по нагретой коже, по шершавому краю лепестка, по тонкому стеблю, который выступал из раны. Лэйн выгнулась, всхлипнула от того, как это ощущалось. Его дыхание на воспаленной коже, влажное прикосновение языка к основанию цветка. — Я люблю тебя, — прошептал Ноа ей в кожу, в самый центр соцветия. И сразу же поцеловал снова. Сердце остановилось на секунду, а потом забилось с такой силой, что заложило уши. Яд, пущенный цветами в кровь, в одно мгновение обернулся лекарством. Он смешался с кровью, понёс жизнь по каждой клетке, по каждому сосуду. Лёгкие расправились, впуская кислород. Словно феникс, она возрождалась заново. Язык скользнул в её рот, и Лэйн застонала от того, как долго на самом деле этого ждала, как отчаянно хотела. Ноа прижал её к спинке стула, одной рукой вцепившись в бедро. Лэйн захлебывалась ощущениями. Шершавость его щёк, небритость, которая царапала кожу. Солоноватый привкус слез на губах. Сердце колотилось, как у загнанного зверя. Ноа оторвался от её губ, скользнул ниже. По подбородку, по шее, туда, где под сорочкой угадывались очертания бутонов. Лэйн запрокинула голову, открываясь. В комнате было холодно, но его дыхание обжигало кожу. Он остановился у ворота. Пальцы дрогнули, расстегнули первую пуговицу. Медленно, боясь сделать больно. Вторая. Третья. Сорочка распахнулась, обнажая бледную кожу, повязки, сбившиеся в комок. Ноа замер на секунду. Провёл ладонью по её животу. Лэйн выдохнула сквозь зубы. Кожа под его пальцами горела. Он снял с себя пальто, расстелил на кровати. Шерстяная ткань легла поверх пыльного покрывала. Поднял девушку со стула, словно та ничего не весила. Лэйн прижалась к нему, уткнулась лицом в шею. Ноа опустил её вниз. Медленно, бережно, как кладут спящего ребёнка. Голова Лэйн коснулась жёсткой ткани, и она услышала, как заскрипели пружины кровати под их весом. Свет луны падал на его лицо, делая тени глубже, а глаза — почти чёрными. Секунду он смотрел на неё. Осматривал растрепанные волосы, влажные щёки, распахнутую сорочку, из-под которой выглядывали алые бутоны. Следом опустил голову и поцеловал цветок на ключице. Лэйн выгнулась, когда его язык коснулся основания стебля. Боль уходила насовсем, а на смену приходило что-то другое. Жар. Тянущее желание внизу живота. Он переместился ниже. Поцеловал мак в ложбинке между грудьми — там, где кожа была тоньше всего. Лэйн вцепилась пальцами в простыню, зажмурилась. Каждое прикосновение губ отзывалось вспышкой тепла. Она чувствовала, как стебли внутри становятся мягкими, корни отлипают от рёбер, а легкие расправляются, принимая воздух. Он целовал её раны так, словно они были священными. Словно каждое соцветие стоило его внимания. Бутоны темнели на глазах. Лепестки скручивались, теряли цвет, осыпались на пальто сухой крошкой. Кожа под ними розовела, стягивалась, становилась целой. Ни шрамов, ни рубцов. Только гладкое, совершенное тело. — Тебе надо отдохнуть, — прошептал он, отрываясь от её кожи. — Я в полном порядке. Она не знала, что именно работает как лекарство. Его голос, его руки, то, как он смотрел на неё, словно она единственное, что имело значение. Боль уходила не сразу, но с каждым его прикосновением, с каждым поцелуем становилось легче дышать. Лэйн жадно ловила каждое движение. Ей хотелось больше — не потому, что она торопилась, а потому, что тело вдруг ожило после долгой спячки. Кожу покалывало там, где он проводил ладонями. Пальцы тянулись к его плечам, спине, зарывались в волосы. — Не останавливайся, — голос сорвался, прозвучал хрипло и требовательно. Она скользнула руками по его спине, вцепилась в край свитера Потянула вверх. Ноа понял, помог — стянул ткань через голову, отбросил в сторону. Теперь он тоже был обнажен по пояс, и Лэйн прижалась к нему всем телом, в попытке ощутить еще. Девушка потянула за ремень, расстегнула пряжку дрожащими пальцами. Ноа перехватил её руки, прижал к кровати. Посмотрел в глаза, пытаясь разгадать искренность намерений. — Ты уверена? — спросил он, замирая. Она кивнула. Ноа отпустил её запястья. Сам расстегнул пуговицу на своих брюках, стянул их вместе с бельём. Лэйн следила за каждым движением, чувствуя, как внутри бушует ураган. Снова навис над ней. Осторожно, словно девушка сделана из хрусталя, снял с нее одежду. Провёл ладонью от шеи до живота, останавливаясь на каждом месте, где ещё оставались лепестки. Они осыпались под его пальцами, превращаясь в пепел. Вместо слов вырывалось прерывистое дыхание, стоны, которые она не могла сдержать. Каждое прикосновение отзывалось внутри электрическим разрядом. Он плавно вошёл в неё, давая привыкнуть и принять. Лэйн выгнулась, вцепилась в плечи, оставляя на коже следы от ногтей. Заметила, как сжимаются его челюсти от усилия не сорваться. Она качнула бёдрами. Один раз, другой. Прося, разрешая, подначивая. Движения были сначала медленными, почти неловкими. Он боялся сделать больно или, что ей станет хуже. Но Лэйн обхватила его ногами, притянула ближе, заставляя войти глубже. И тогда он сдался. Ритм ускорился. Лэйн потеряла счёт времени, потеряла себя — остались только ощущения: его дыхание у её шеи, его пальцы, вжимающиеся в бедра, его имя, которое она выдыхала в темноту. Внутри не осталось ни цветов, ни боли, ни страха. Только тепло, которое разливалось от груди до кончиков пальцев, заставляя тело дрожать. Вместо цветов, внутри наконец распускалась жизнь. Заполняла каждую клетку, проникала в кровь. Наслаждение затуманивало разум, вырывалось со стонами. Да. Любовь — это чувство, которое стоит страданий и тернистого пути. Один поцелуй перекрывает ужас агонии, стоит только выбрать правильного человека. Волна удовольствия накрыла внезапно, разбивая мир на тысячи осколков. Как тот самый первый вдох после долгого пребывания под водой. Лэйн вскрикнула, вцепилась в него, чувствуя, как он сжимается следом, как выдыхает её имя в самое ухо. Ноа не убирал руку с талии. Лежал на спине, глядя в потолок, и слушал мерное дыхание без хрипов. За окном начало светать. Ночь сдавала позиции, а сквозь стекло пробивался робкий свет. Вместе с ним пробились и голоса. Сначала далёкие, неразборчивые. Потом всё ближе. Парень приподнял голову, прислушался. Кто-то ругался. Несколько человек. Топот ног по гнилым доскам, стук дерева — показалось, что кто-то размахивает палкой. — Да отойдите вы, бестактные люди! — донесся с улицы звонкий голос Лестера. — Дайте людям поговорить по душам! Ноа осторожно высвободил руку, поднялся с кровати. Натянул штаны, нашарил в темноте очки. Лэйн приоткрыла глаза, наблюдала за ним из-под ресниц. Сонная, но уже совершенно здорова. Он подошёл к окну, выглянул из-за края занавески. В маленьком дворике перед домом собрался едва ли не весь отряд. Лестер стоял прямо у клумбы. Одной рукой он упирался в бок, а второй размахивал подобранной с земли палкой, отгоняя Грега и Яна, которые пытались подойти ближе к крыльцу. Те отступали, поднимая ладони в шутливом жесте капитуляции. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, замерла Анна. На ее губах блуждала легкая улыбка. Дмитрий хмурился, но не вмешивался — только покачивал головой. — Я сказал ни шагу ближе! — Казалось, Лестер кричал нарочно, чтобы все слышали. — Да мы только посмотреть, жива ли, — ухмыльнулся Грег. — Жива, — он для убедительности стукнул палкой о промерзшую землю. — Отвалите, дайте человеку оклематься. Лучше вон сходите, нарвите цветов. А то на эти маки у меня уже аллергия развивается. Ян хмыкнул, развернулся и направился к поляне. Грег вздохнул, почесал затылок и побрел следом, что-то бурча себе под нос. Ноа вышел на крыльцо, притворив за собой дверь. Утренний воздух ударил в лицо, заставил поежиться. Обкусанные губы жгло огнем. Верхнюю одежду так и не накинул — стоял, помятый, в одних брюках и свитере с совершенно недовольным видом. Лестер обернулся на скрип двери. Увидел Ноа, его растрепанный вид, и брови поползли вверх. Сразу же расплылся в такой улыбке, что стало ясно: он всё понял. — А вот и виновник торжества, — друг опустил палку, скрестив руку на груди. — Знаешь, за километр было слышно, как ты делал Лэйн массаж сердца. Надеюсь, пациентка в порядке? — С каких пор ты заглядываешь в окна, придурок? — Ноа толкнул Лестера в плечо, но тот только заливисто расхохотался. — Я не заглядывал. Я стоял на страже, между прочим. — Что здесь вообще происходит? — Ноа обвел взглядом двор. Грег и Ян уже скрылись за поворотом, Анна делала вид, что рассматривает трещину на стене, а Дмитрий отвернулся к мосту. — Почему весь отряд здесь? — Вас искали, — Лестер вскинул палец с победным видом. — Я прикрывал твою спасательную операцию. К тому же, про ханахаки уже все знают, так что послал собирать вам букетик. — Кого?! — Букетик. Свадебный, — повторил Лестер, склонив голову набок и наблюдая за реакцией друга. Ноа открыл рот, чтобы начать длинную тираду про неуместность таких жестов, но за спиной скрипнула дверь. Лэйн вышла на крыльцо босиком, запахнувшись в его пальто, которое доходило почти до колен. Щёки порозовели от утреннего мороза, но глаза смотрели ясно и живо. Словно не ей вчера оставалось жить несколько часов. Лестер замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись чем-то удивлённо-нежным. — Прекрасно выглядишь… — начал он. — Спасибо, — голос Лэйн звучал тверже, чем несколько дней назад, как он помнил. — Но про букет было лишним. Лестер перевёл дыхание, посерьезнел. Посмотрел на Ноа, потом снова на Лэйн. — Слушай, красавица, — он обращался к ней, косясь на друга. — Если этот козёл когда-нибудь посмеет тебя обидеть — ты только скажи. Я его уведу и буду мучить до конца дней. Понял, Ноа? — Господи, за что мне этот … — простонал Ноа с настоящим отчаянием. — Я серьезно между прочим! — Лестер подмигнул Лэйн. Ноа закатил глаза в последний раз, наклонился, подхватил Лэйн на руки, поднимая с крыльца. Она охнула, прижалась к нему, уткнулась носом в шею. — Всем спасибо, но мою девушку нужно вернуть в тепло и осмотреть, — объявил парень, направляясь к мосту. — Желательно врачу, а не клоуну. — Но мы еще встретимся, красивая женщина! — крикнул Лестер в спину, пока Лэйн громко хохотала в руках возлюбленного.