1.12

      Марсель не мог навредить Клаусу — он слишком сильно его любил. Несмотря на все замашки названного отца, помешанного на королевстве, Марсель отчётливо понимал: именно Клаус когда-то его спас. Он вспомнил тот день: избитый, дрожащий мальчик, которого собственный отец использовал как грушу для битья. Клаус увидел это — и вмешался. Он не просто остановил насилие: он дал ему имя — Марселус, «маленький воин», — и тепло, которого Марсель никогда прежде не знал. Дарил заботу, учил выживать в жестоком мире, выделял среди других — даже среди собственных братьев. Это вызывало странную ревность у Элайджи, едва заметный укол зависти.       А потом Марсель влюбился. Влюбился в сестру того, кто его приютил. Ребекка… Они с боялись сказать Клаусу правду. Ведь Ребекка была его главным сокровищем. Клаус оберегал её так рьяно, что порой путал заботу с контролем, право выбора — с кинжалом. Научиться жить самостоятельно, без опеки семейства Майклсон, было непросто. Сбежать от Майкла — ещё сложнее. Но Марсель справился. Построил своё королевство, установил порядок. И всё было стабильно — до тех пор, пока он не узнал, чем на самом деле занимаются ведьмы.       Когда он увидел Давину — плачущую, не желающую умирать, — он увидел в ней себя. Забрал её, оберегал, словно зеницу ока. Использовал её силы как оружие — да но лишь для того, чтобы её не забрали. Чтобы она была в безопасности. А когда Давина позвонила ему из дома Клауса и объявила, что ей разрешили пойти в колледж. Марсель замер, не веря своим ушам. Когда же Давина обмолвилась, что это именно Кэролайн добилась для неё этой возможности, Марсель был в шоке. Его отец всегда был обходителен с женщинами — имел кучу любовниц, менял их как перчатки. Но никогда Марсель не видел такого влияния, какое оказывала Кэролайн на Клауса. Она буквально вила из него верёвки. И гибрид это позволял… Соперничество за Ками казалось детской шуткой по сравнению с тем, что сделал бы с ним Клаус, подойди Марсель к Кэролайн. Она привлекла его своим буйным нравом, тем, как отстаивала свою точку зрения — пусть дрожа, как осиновый лист, но выговаривая всё как есть. Мало кто мог разговаривать с Клаусом так прямо. Марсель задавался вопросом знает ли он вообще такого человека       Элайджа всегда выбирал выражения, рассуждал обтекаемо, старался успокоить вспыльчивый нрав младшего брата. Кол же был взрывным — потому, чаще и спал в гробу, Даже Ребекка получила в наказание изгнание — и то благодаря Элайдже. Но не Кэролайн. В тот день, когда Марсель узнал о смерти Давины, его мир рухнул. Сил не осталось — только желание дойти до алтаря, забрать её тело и хотя бы похоронить достойно. Но он обомлел, увидев Кэролайн: маленькая девушка забилась в комок и не позволяла Клаусу к себе прикасаться.       Мгновенно сложив два и два, Марсель понял, в чём дело. Её трясло из-      за того, что она сделала. Убила ребёнка. Настолько сильно, что была готова пойти на ужасное, лишь бы не сталкиваться с этой болью. Он понимал, почему она не позволяет Клаусу её обнять.       Минутное замешательство — и Кэролайн выхватила клинок. Марсель даже не понял, в какой момент оказался перед ней, выбивая оружие из её рук. Кэролайн была похожа на него. У Клауса была странная особенность: при всей своей тьме, злобе и мстительности он тянулся именно к таким — светлым людям, которым не чужда человечность. Ценил их больше всего, возможно, потому, что сам когдат-о потерял это качество.       Клаус выглядел плохо. Со стороны казалось, что он умирает вместе с ней. Невозможность её обнять добивала его ещё сильнее. Марсель сделал то, что первородный сделать не мог — по простой причине. Кэролайн нужны были объятия. И тот, кто скажет, что она не виновата. Клаус не был тем, кто мог ей это дать. Марсель осторожно притянул её к себе. Его руки были тёплыми, надёжными. Он тихо шептал: — Всё позади. Ты не виновата. Ты не могла иначе.       Кэролайн сначала сопротивлялась, но постепенно расслабилась в его объятиях. Её дыхание стало ровнее, дрожь утихла. Она уткнулась лицом в его плечо, и Марсель почувствовал, как ткань рубашки намокает от слёз. Клаус стоял в стороне, сжимая и разжимая кулаки. В его глазах читалась боль — не физическая, а та, что гложет изнутри, разъедает душу. Он хотел подойти, хотел утешить, но знал: сейчас она не примет его. — Спасибо, — тихо произнёс Клаус, глядя на Марселя. В этом коротком слове было больше, чем просто благодарность. ****       Осознание того, что она сделала, до сих пор гложило её, заставляя вздрагивать каждую ночь, когда ей снился день ритуала. О Клаусе она старалась не думать совсем. Первое желание — уехать домой, к маме, раствориться в её объятиях и расплакаться, как маленькая девочка. В детстве она часто так делала: когда падала с велосипеда или царапала коленку, прибегала к матери, вдыхала знакомый запах её свитера и плакала что есть силы. Но даже здесь её не оставили в покое. Деймон, пряча глаза, встретил её в аэропорту и вдруг объявил: — Блонди, твоя мама больна. У неё рак.       Сердце больно ухнуло вниз и ударилось о самые пятки, дыхание перехватило. От осознания этого факта дни превратились в недели, а недели — в каждодневный кропотливый уход за матерью.Она гасла на глазах — день за днём, час за часом. И вместе с ней угасало желание Кэролайн держаться. Однажды мама спросила: — Что случилось, Керри? Вы поссорились?       Вопрос оставил на её сердце огромный шрам, будто кто-то ударил её в спину. Злость и обида вскипели внутри, и она довольно резко ответила: — Даже если и поссорились, то я бы узнала о твоей болезни только когда приехала! А подожди так и оказалось… Она прикрыла рот ладонями и расплакалась — сильно, надрывно. Оказавшись в объятиях матери, прошептала: — Прости, я… Я кое-что сделала. Я не могу быть с ним. Он не тот человек.       Понимание того, что из-за её действий был потерян ребёнок, лежало тяжёлым грузом. Она буквально заставила себя стоять на месте и не ехать на похороны в Новый Орлеан. Зачем? Чтобы маячить перед глазами у Хейли и чувствовать огромное чувство вины за то, что не исправилось? Чтобы приносить соболезнования Клаусу, хотя обида и злость всё ещё терзали её изнутри? Она говорила ему, что никогда бы не тронула ребёнка. Но сейчас это казалось таким далёким и бессмысленным. Мама лишь укачивала её, словно маленькую, и приговаривала: — Всё образуется. Всё будет хорошо.       Друзья сторонились её. Вернее, они пытались сделать вид, что всё нормально, — даже приглашали на ночёвки. все, кроме Стефана, держались на расстоянии, будто она их предала. Одна только Бонни ходила кругами, не понимая, как начать этот разговор. Но Кэролайн было всё равно. Она была слишком занята уходом за мамой — настолько, что пришлось взять академический отпуск. Мысли о возвращении к учёбе не посещали её голову. Да и куда возвращаться? Туда, где буквально всем управляет он? Уж нет. По ночам, лёжа рядом с угасающей матерью, Кэролайн смотрела в потолок и думала: где та девочка, которая верила, что мир справедлив? Где та девушка, которая думала, что любовь сильнее всего? Всё рассыпалось в прах — как и её надежда когда-нибудь обрести покой. Иногда она ловила на себе взгляд мамы — полный нежности и тревоги. И тогда в груди что-то сжималось: она не имела права сломаться. Не сейчас. Не тогда, когда единственный человек, который её по-настоящему любил, нуждался в ней больше всего. **** Два месяца спустя       Осознание того, что ей пришлось убить собственную мать и напоить её вампирской кровью — и всё это напрасно, — всё ещё ударяло по ней с нестерпимой болью. Её буквально разрывало изнутри, и она не понимала, что делать дальше. Всё, на что она так надеялась, раз за разом ускользало из рук, словно песок сквозь пальцы. Отец не захотел стать вампиром — даже под угрозой смерти он выбрал уйти. Из-за того, что боялся стать таким же, как она. И, как оказалось, вампирская кровь не лечит рак — болезнь развивалась годами, разъедала организм изнутри, и никакое сверхъестественное вмешательство уже не могло помочь. Всё, чего она хотела, чего тайно желала — вернуть время назад, исправить ошибки, спасти тех, кого любила, — уплывало из-под носа, заставляя лишь смотреть вслед уходящему, бессильной и опустошённой. Осознание того, что она не успела доехать до матери и попрощаться, сжимало тисками грудь. Ей ужасно хотелось увидеть Клауса, обнять его, услышать хоть какое-то ободряющее слово — но всё, что она могла, — стоять, словно фарфоровая кукла, и выслушивать красивые фразы, которые её друзья говорили о маме: — Она была замечательной… — Она была сильной… — Она была смелой…       «Чёрт возьми, я это и так знаю!» — мысленно кричала Кэролайн, но вслух лишь молча кивала. Эти слова не приносили облегчения. Ей хотелось кричать, вопить от боли, но она лишь стояла на месте, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Её так называемые друзья собрались вокруг, настороженно поглядывая на неё, боясь, что она отключит эмоции. Елена снова начала свою любимую речь о том, как жалеет, что когда-то отключила их сама: — Кэролайн, ты не должна этого делать. Ты сильнее этого. Но Кэролайн слышала это уже столько раз, что слова потеряли смысл. В мире Елены был лишь один человек, которого нужно было жалеть, — она сама. — Прости, — тихо произнесла она, прерывая Елену— но это не твой выбор, чтобы его делать.       Кэролайн Форбс устала стараться. Устала искать оптимистичные выходы, устала раниться из-за того, что не могла справиться с происходящим. Она смотрела на друзей с отстранённым спокойствием, в котором читалось: «Я больше не верю, что вы можете мне помочь». Тишина. Тяжёлая, давящая. Лишь треск горящих свечей и далёкий шум города за окнами. Кэролайн закрыла глаза. В голове пронеслось: «А что, если просто… отпустить? Перестать чувствовать? Перестать бороться?» Пустота.И наконец — долгожданный покой.       Она сделала глубокий вдох, затем выдох. Впервые за долгое время ей не было больно. Ни капли вины, ни тоски, ни отчаяния. Только тишина — глубокая, абсолютная, освобождающая. Где-то рядом ахнула Бонни. Елена сделала шаг вперёд, но остановилась. Все они смотрели на неё с ужасом и пониманием: Кэролайн только что отключила эмоции. Она открыла глаза. Взгляд стал холодным, отстранённым. — Так лучше, — произнесла она ровным, безжизненным голосом. — Теперь я могу дышать. *****       Клаус мстил тем, кто пытался ранить Хоуп и Кэролайн. Бесконечные убийства следовали одно за другим — он выслеживал каждого, кто хоть косвенно угрожал его дочери или той, что завладела его сердцем. Марсель, погружённый в собственное горе, бросал на него косые взгляды, напоминая о запрете на массовые убийства туристов. Но Клаусу было наплевать. Он начал спать и встречаться с Камиллой , будто всё время, проведённое с ней, мог бы посвятить Кэролайн — той, кого он не мог ни забыть, ни отпустить.       В доме царил холод — не физический, а эмоциональный. Каждый жест Клауса, каждое его слово подчёркивали отношение к Элайдже и Хейли. Он демонстративно игнорировал их попытки вразумить его, ясно показывая, что думает обо всей сложившейся ситуации. «Может, позвонить ей в Мистик-Фоллс? Успокоить? Сказать, что всё в порядке?» — размышлял Клаус.        Рассказать про Хоуп было нестерпимо трудно, но он не мог позволить себе этого. Всё, чего он хотел, — защитить её. Она была настолько хрупкой, настолько ценной — даже вне контекста магической истории.       Новость о том, что Лиз Форбс — мама Кэролайн, человек, которым она так дорожит, — больна, заставила его сердце сжаться. Он подавил желание поехать в Мистик-Фоллс. Его мысли то и дело возвращались к голубоглазой блондинке, которая украла его сердце навечно. Когда Клаус давал ей обещания, он именно это и имел в виду: неважно, сколько времени это займёт — он ждал бы её вечность.       Она была так молода, так юна и наивна. Её чёрно-белое мышление во многом мешало им. Ведь когда живёшь тысячу лет и являешься вампиром, человеческая жизнь перестаёт иметь ту же ценность. Стефан, бывший потрошитель, уже перешагнул отметку в двести. Деймон оставался прежним. Они убивали ради удовольствия. Если Стефан срывался, Деймон был ближе к Клаусу. Но Кэролайн… Она была другой — настолько наивной, светлой и чистой, что у Клауса перехватывало дыхание. Он помнил её страх, когда она осознала, что убила двенадцать человек Дверь с громким грохотом распахнулась. На пороге появилась Хейли — вся в крови и безумно злая. — Может, хватит, Клаус? Ты привлечёшь в город полицию, которая начнёт искать серийных убийц — обычных людей, — она выделила последние слова, явно указывая на причину своего недовольства. — Позвони ей, чёрт возьми, и скажи, что Хоуп жива. И хватит спать с Камиллой. Я устала постоянно это слышать! Его брови удивлённо поползли вверх, он усмехнулся: — Ты забываешься … Ревнуешь? — Нет, — отрезала Хейли, — я не ревную, но ты жалок. Позвони ей и скажи, что она ни в чём не виновата. Скажи, что ты не считаешь её виноватой. Скажи, что сам считаешь себя виноватым — ведь мы оба знаем, что это правда. Скажи, что она спасла нашу дочь, просто не помнит об этом. Клаус рассмеялся холодно, почти безэмоционально: — Это забавно. Вы с моим братом сделали из неё оружие. Вы живы только потому, что мне не на кого положиться. Хоуп — единственная, кто у меня остался. А ты хочешь, чтобы я вернул её сюда? Сейчас, когда так опасно?       В глазах Хейли горел воинственный огонь. Она развела руками, пытаясь показать, в каком они оба находятся обессиленном положении: — Твоя мать использовала её как оружие. — Но вы усугубили это! Клаус был настолько разъярён, что Хейли видела, как он буквально брызжет слюной: — Мало того, мало того, что она пришла ко мне не по своей воле, вы сделали из неё оружие, пользуясь моим запечатлением. Как ты думаешь, Хейли, почему я не забрал её в Новый Орлеан? Я ведь мог. На его губах блуждала горькая усмешка, глаза горели лихорадочным блеском: — Я знал, что она ко мне придёт. Через год или даже столетия. Она всегда любила бегать от меня. Я знал, что со временем она поймёт, что я прав. Ей нужно было просто …. Лёгкая улыбка тронула его губы, но глаза наполнились слезами. Он резко замолчал, будто вспомнив, что перед ним Хейли. — Я ничего не скажу. И тебе не стоит. Она будет жить обычной жизнью, вдали от меня. — Она думает, что убила ребёнка, Клаус! — воскликнула Хейли. — По факту так и есть. Она убила девочек — Но она думает, что это было напрасно! Хейли развела руками — от неё буквально исходили волны гнева. — Если она вдруг… — начала она, но Клаус резко вскочил, повысив голос: — Это ваша вина! Чёрт возьми, ваша вина! И ты об этом знала, использовала её как ружьё. Ладно, она не могла мне сказать. Ладно, я понимаю. Но ты сейчас играешь с ней в подружки?       Хейли тяжело выдохнула, досчитала до трёх и приказала себе успокоиться: — Я боялась тебя, ясно? Ты такой параноик — никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Но приехала Кэролайн — и ты успокоился, стал довольно спокоен. — Она провела рукой по волосам и сделала три коротких выдоха. — У меня никогда не было друзей, я не знаю, как дружить. Но я, как и ты, ценю то, что она, по факту, спасла нашу дочь.Вся проблема была в том, что ты её слишком оберегал. Она узнавала обо всём от меня или Давины… — Хейли вдруг замолчала, глаза наполнились слезами. — О том, что твоя мать пыталась убить нашу дочь, она узнала от меня. Она резко обернулась : — Делай, что хочешь, обманывай себя сколько угодно, играй с Камиллой во что угодно. Но мы оба знаем, кого она тебе заменяет. — Говорит та, кто вертит моим братом, и этим оборотнем… Кстати, я скоро решу этот вопрос. Хейли уже почти вышла, но вдруг остановилась и, обернувшись вполоборота, тихо произнесла: — Её мама умерла, Клаус. Тайлер звонил. Даже он, несмотря на всю свою мстительность, позвонил мне и сказал об этом. Клаус застыл. Воздух в комнате будто сгустился. Он почувствовал, как внутри чтото надломилось. Все его планы, все оправдания, вся защита, которую он выстраивал, рассыпались в прах. — Что? — хрипло переспросил он. Но Хейли уже ушла, оставив его одного в холодной тишине дома, где эхо её слов звучало, как приговор. ****       Слёзы подруги не произвели на Кэролайн никакого эффекта. Они вызвали лишь лёгкое раздражение. В сыром воздухе камеры витал запах сырости и старой крови — будто напоминание о том, сколько боли здесь уже было пролито. — Бедная и несчастная Елена, — устало выдохнула Кэролайн, и её дыхание на мгновение превратилось в облачко пара. Она оперлась на холодную, шершавую стену, покрытую пятнами плесени, и посмотрела на неё сквозь решётку камеры скучающим взглядом. — Всё ещё веришь, что мир крутится вокруг тебя? Хотя… возможно, это и так. Елена удивлённо моргнула и раскрыла рот: — Я не понимаю, как реагировать на это… Ты не в себе...Ты отключила чувства.... — О нет, дорогая, — Кэролайн провела пальцами по влажному камню стены, ощущая его холод и шероховатость. — Я как раз в себе. — Она обвела взглядом Елену и Деймона с головы до ног и едва заметно улыбнулась.— Я знаю, чего вы хотите.. Я просила вас о годе покоя и никого не трогала. Но вы начали меня бесить. — Ты не понимаешь! — истерично начала Елена. Её голос эхом отразился от каменных стен, усиливая ощущение замкнутости и безысходности. Кэролайн устало выдохнула, разглядывая свои ногти. Где-то далеко капала вода — монотонный звук, напоминающий тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения их терпения. — «Я потеряла родителей, пожалейте меня». «Я буду участвовать в ритуале, пожалейте меня»… — Блонди, — она перевела взгляд на Деймона, не сводя с него прямого взгляда, — A знаешь, ты ведь больше похожа на Кэтрин, чем думаешь. — Да как ты… — Елена запнулась. Кэролайн продолжила, не дожидаясь ответа — Oна была права Клаус шикарен в постели. Губы Елены задрожали: — Значит, это правда? Ты была с ним в отношениях, несмотря на то, что он убил Дженну? Кэролайн лениво перевела взгляд на Елену, затем вновь посмотрела на Деймона. В воздухе повисло напряжение — оно ощущалось почти физически, как электрический разряд перед грозой. — У каждого из нас есть свой монстр, которому мы подчиняемся ну или хотим подчинить, ведь так, дорогая Елена? Та сжала кулаки и истерично проговорила: — Мы не такие, — Разве? Кэролайн подняла одну бровь — Твой парень меня насиловал, пил мою кровь и использовал как щенка. — Она смотрела, как меняется выражение лица Деймона. Вина заполонила его глаза — было видно, что ему некомфортно. — Но об этом все забыли, ведь у него личностный рост и любовь с тобой. Так же, как и забыли о том, что он дважды убивал Джереми. — Прекрати, — прошептала Елена — Ты забыла о том, что Бонни исчезла, — продолжила Кэролайн, — или Стефан исчез. Потому что у вас с Деймоном был летний сексафон…— Кэролайн перевела на неё холодный, безэмоциональный взгляд и слегка улыбнулась: — Разница между мной и тобой заключается только в том, что мой парень живёт тысячу лет, а твой — всего лишь сотню.       Она видела, как Елена буквально теряется, не понимая, что делать, топчется на месте. В этот момент даже тени на стенах, отбрасываемые факелом, казались осуждающими. — Тебе было плевать, Елена — жёстко произнесла Кэролайн. — Тебе было плевать, что он сделал Ты лишь закатывала ему истерики для профилактики. Внезапно дверь камеры распахнулась с резким скрипом, нарушившим гнетущую тишину. В проёме стоял Клаус. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого света коридора — длинные тени ложились на каменный пол, создавая причудливые узоры. — Развлекаешься милая? Елена отпрянула и испуганно выронила кол — тот глухо стукнулся о каменный пол, нарушив тишину. — Клаус…       Но он даже не обратил на неё внимания. Всё его внимание было обращено к Кэролайн. В воздухе повисло ощущение чего-то неизбежного, как перед ударом молнии. — Просто говорю правду, — пожала плечами Кэролайн. Внутри чт-то проснулось — отдалённое воспоминание о боли, о дружбе, о о чем-то большем том, какой она была раньше. Но Кэролайн буквально заглушила это сразу же. — А ты, дорогой, — обратилась она к Клаусу, — всё так же встречаешься с той блондиночкой? И врёшь себе, что у вас терапия? В его глазах чт-то изменилось, а на губах расцвела насмешливая улыбка: — Пытаюсь не льстить себе от того факта, что ты признала, что я твой парень. Он вернул своё внимание к Елене и с улыбкой чеширского кота произнёс: — Можешь идти, дорогая. — Я не оставлю тебя один на один с ней, — вымолвила Елена, хотя дрожь в голосе выдавала её с головой. Клаус лишь хмыкнул: — Это говорит не та, кто сама отправляла её ко мне когда ей нужно было меня отвлечь… Его зрачки окрасились в оранжевый, и он резко выдохнул: — Послушай меня. Единственная причина, почему твоё сердце всё ещё бьётся, — это то, что она может включить чувства. И тогда мне конец.       Он прошёл мимо Елены, даже не удостоив её взглядом, и направился к двери камеры. Она хотела слабо запротестовать, но Деймон преградил ей путь, показывая, что сейчас не время. Клаус остановился вполоборота и сказал: — Ах да, Елена. По поводу Дженны… Елена невольно вздрогнула, прокашлялась и спросила: — Да?       Она, наверное, ожидала, что он будет извиняться, говорить, что чувствует себя виноватым. Но Клаус лишь повернулся к ней и холодно улыбнулся: — Тебе напомнить, кто меня пригласил в этот город? Елена растерянно моргнула, не совсем понимая, о чём он. — Ты позвонила моим ищейкам и сказала, что ждёшь меня. Это была ты. Так что вина за её смерть частично лежит и на тебе. На глазах Елены появились слёзы, она начала задыхаться: — Да как ты… — Или ты действительно поверила моему благородному братцу, что это были единственные ищейки, которые у меня были? Я живу тысячу лет, дорогая. Я знаю, как добывать информацию. Деймон, не в силах выдержать, прикрыл её спиной: — Какой же ты козёл! — Такой же, как и ты, — отрезал Клаус. — А теперь все вон! Его голос поднялся на октаву, и он развернулся, чтобы открыть дверь. Как вдруг дуновение ветра ознаменовало, что Кэролайн сбежала. Он лишь усмехнулся своим мыслям: — Ну что ж, если хочешь побегать — побегаем, моя Красная Шапочка. ****       Кэролайн бродила около получаса вдоль старого кладбища, окружённого вековыми дубами. Луна, полная и яркая, заливала всё вокруг холодным светом. В воздухе витал запах влажной земли и прелых листьев. Где-то вдалеке ухала сова, а ветер шелестел ветвями, будто перешёптывался с тенями.       Она остановила машину туристов. Действовала быстро, решительно — впервые за долгое время позволила себе пить кровь прямо с шеи, не сдерживаясь. Но вдруг резко остановилась, внушила им забыть всё и отпустила. Они уехали, ничего не помня. С губ стекала кровь. Кэролайн безумным взглядом посмотрела вдаль, затем усмехнулась. — Что, Клаус? Чего ты от меня хочешь? — она обернулась, прищурила глаза.— Хотя подожди… Она подошла к нему мягко, словно кошка, виляя бёдрами. Вокруг них кружились опавшие листья, подхваченные порывом ветра. — Сейчас ты правда можешь узнать, что же я действительно чувствовала тогда. Уверена, тебе интересен реальный ответ на твой вопрос. B его глазах вдруг что-то изменилось — смесь желания и недоверия. Но Кэролайн звонко рассмеялась: — Какой ты предсказуемый. Прости, это слишком скучно. Она отошла ровно на пять метров, затем развернулась, прищурившись: — Зачем тебе это? Тебе же это нравится — я без эмоций. Ты же именно этого и хотел. Чтобы я взглянула на свою тьму. Внутри Клауса зашевелилось дикое желание дотронуться до неё, поцеловать. Но он заставил себя стоять на месте. Кэролайн подошла лёгкой походкой и провела пальцем по его плечу: — Мы оба знаем, что именно этого ты и хотел. — Ты их не убила, Туристов — сказал Клаус на выдохе. Возбуждение в нём достигло предела. — Они меня не бесили, — пожала плечами Кэролайн. Она обошла его вокруг. — Я просила ребят оставить меня в покое весь этот год. Я бы их не тронула. Слишком грязно. Но они решили поиграть в благодетелей… Пришлось вспомнить курс в медшколе. Она остановилась перед ним, мягко положила руки на грудь, обвела контуры мышц: — О боже, мне всегда нравились твои мышцы. Такой сильный, страшный, злой волк…       Её глаза вспыхнули так ярко, что Клаус больше не мог сдерживаться. Он обрушился поцелуем на её губы — жадно, отчаянно, прижимая к шершавой коре старого дуба. Ветви дерева нависали над ними, создавая причудливую тень, а лунный свет очерчивал их силуэты. Поцелуи становились всё более страстными. Клаус провёл рукой вдоль её спины, чувствуя, как под тканью платья дрожат её мышцы. Кэролайн тихо застонала, запуская пальцы в его волосы. Ветер усилился, шелестя листьями и играя прядями их волос. Он приподнял её, прижимая к дереву сильнее, и Кэролайн обвила ногами его талию. Её губы скользнули вдоль его шеи, оставляя лёгкие укусы. Клаус глухо застонал, сжимая её бёдра. — Ты играешь с огнём, — хрипло прошептал он. — Ну и пусть, — выдохнула она ему в губы. Их движения стали более резкими, отчаянными. Кэролайн царапала его плечи, а Клаус целовал её так, будто хотел поглотить целиком. Где-то вдали раздался раскат грома, и первые капли дождя упали на их разгорячённые тела. Дождь усиливался, омывая их лица, стекая по плечам. Кэролайн рассмеялась — звонко, почти безумно — и впилась в его губы ещё яростнее. Клаус ответил с удвоенной страстью, скользя руками по ее телу. Но вдруг он резко остановился в момент, когда они оба достигли пика. Резким движением он свернул ей шею. *** Кэролайн проснулась от покалывания во всём теле. Она лежала на диване в каком-то незнакомом номере. — Так я и знала. Ты испортил всё веселье. Клаус стоял у входа и гипнотизировал её взглядом. Его зрачки то и дело отливали оранжевым. — А ты права, — усмехнулся он. — Я тысячу раз думал сделать так, чтобы ты просто обо всём забыла. И я бы принял твою тьму без остатка. Я тобой наслаждался, знаешь? Постоянно. Ты была такой светлой… Ты даже сейчас… Он вдруг замолчал, подошёл ближе, присел на диван рядом с ней: — Но проблема не во мне, дорогая,а в тебе. Когда ты их включишь А ты их включишь. Ты сама себя возненавидишь. Я не мальчишка Деймон, который будет говорить, что принимает тебя всю. Как это было с Еленой. Кэролайн фыркнула: — Не сравнивай меня с ней. — Я и не сравниваю. Мне нужна ты. Именно ты — настоящая. Это ты с эмоциями, — тихо произнёс он. — А теперь мы возвращаемся домой, малышка. Это было последнее, что она помнила перед тем, как он снова свернул ей шею — второй раз за этот день.