Часть 7

Глава 7. Свершилось После фестиваля, когда зрители разошлись, а ученики разбежались по классам на вечернюю дискотеку, учителя устроили свой маленький праздник на заднем дворе школы. Костёр был символическим — старый мангал, несколько поленьев и куча маршмеллоу, которые Мицури притащила с собой в надежде на «романтическую обстановку». — Тенген! Не жри все зефирки! — Я вдохновляюсь! Музыка требует жертв. Ренгоку сидел чуть поодаль, на старом пеньке, и смотрел на огонь. Он всё ещё был в костюме Розы — только скинул юбку оставшись в тонкой майке. Венок всё ещё держался на голове, хоть и немного съехал набок. Сбоку раздался голос. — Задумался? Кёджиро вздрогнул и чуть не свалился с пенька. Акадза опустился на землю рядом, слишком близко, и протянул ему кружку с чем-то тёплым. — Глинтвейн? Откуда? — Сделал. Безалкогольный, не бойся. Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Или я. Кёджиро взял и сделал глоток. Напиток оказался удивительно вкусным. — И то, и другое. Ты умеешь готовить? — Я умею много чего. Например, доводить тебя до белого каления. Это моё скрытое хобби. — Заметил. Почему ты это делаешь? Серьёзно, я хочу понять. Акадза замолчал. Так надолго, что Ренгоку уже пожалел о вопросе. Пальцы математика сжимали кружку так, что костяшки побелели. — Потому что ты единственный, кто не боится меня по-настоящему. Все остальные видят во мне… робота. Строгого, опасного, бесчувственного. А ты пытаешься сбежать, но не потому, что боишься. Потому что я тебя… смущаю. — Я не… — Смущаешься, не отрицай. Это бесит. И заводит. И я не знаю, что с этим делать. Потому что я привык всё контролировать, а ты… ты выходишь из-под контроля. Ренгоку сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что Акадза услышит этот стук. — Ты говоришь странные вещи... — Я математик. Я говорю точные вещи. Я не умею красиво врать, Кёджиро. Если я говорю, что ты меня заводишь, значит, ты меня заводишь. Если говорю, что не могу уснуть из-за тебя, значит, не могу. — Зачем ты это говоришь?.. Акад за поставил кружку прямо на землю, а затем взял Ренгоку за руку. — Чтобы ты понял, чтобы ты перестал прятаться. Чтобы ты признал, что это не взаимно, или... — Я не… — Не договаривай, я подожду, я умею ждать. Но не говори «нет», если думаешь «да». Ренгоку смотрел на их руки, бледные пальцы Акадзы на его загорелой коже и чувствовал, как мир сужается до этого прикосновения, до тепла костра, до запаха корицы и чего-то ещё, такого же пряного и опасного, самого Акадзы. — Я... Подумаю... — Хорошо. Подумай. Но не слишком долго. Я не вечный. Акад за отпустил руки Ренгоку, взял кружку и посмотрел на костёр. Они сидели молча до тех пор, пока костёр не догорел. И когда Ренгоку встал, чтобы уйти, Акадза поймал его взгляд и улыбнулся, впервые не злобно, не насмешливо, а почти нежно. — Венок съехал. Поправь. Кёджиро поправил розы и ушёл, чувствуя, как горят щёки. И как внутри расцветает что-то огромное, тёплое, пугающее. Он не спал почти всю ночь, думая о голубых глазах и горячих пальцах.

~~~

Выходные прошли как в тумане. Ренгоку пересмотрел все свои любимые фильмы, съел три коробки моти и один раз чуть не позвонил Акадзе, но вовремя одёрнул себя. Нет-нет-нет. В понедельник он пришёл в школу с твёрдым намерением вести себя нормально. Спокойно. Как ни в чём не бывало. Этот план провалился в 8:15, когда он столкнулся с Акадзой в дверях учительской. Ренгоку старался говорить так, чтобы голос звучал ровно. — Доброе утро. Акадза посмотрел на него так, что у Кёджиро подкосились колени. — Доброе. — Чего ты смотришь? — Ты не доспал, под глазами круги. И ты не улыбаешься своей дурацкой улыбкой. — Она не дурацкая! — Дурацкая, но красивая. Иди пей чай. Ты сегодня бледный. Ренгоку прошёл к столу, налил себе зелёного чая и сел в самый дальний угол. Акадза, разумеется, сел рядом. Весь день они пересекались с пугающей частотой. На перемене в коридоре Акадза шёл мимо и случайно (не случайно) задел его плечом. На большой перемене зашёл в кабинет литературы, чтобы «проверить, не нужен ли мел». К концу пятого урока, когда Акад за появился на пороге в пятый раз, Ренгоку не выдержал — Ты меня преследуешь! — Нет. Я забочусь о твоём ментальном здоровье. Ты выглядишь потерянным. Я даю тебе точку опоры. — Ты даёшь мне нервный тик! — Он у тебя и так был. Ренгоку зарычал и уткнулся в стопку тетрадей. В конце дня, когда все ученики разошлись, он сидел в своём кабинете один и смотрел в окно. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжево-розовые тона — почти такого же цвета, как его волосы. Голос Академии раздался из коридора. Он вошёл без ставка, как всегда. — Я знал, что ты здесь. Почему не идёшь домой? — Думаю. — О чём? — О тебе. Слова сорвались сами собой. Ренгоку замер, поняв, что сказал, но было поздно. Акадза медленно обошёл стол и встал напротив, опираясь бедром о край. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горело что-то дикое. — Обо мне. Хорошо или плохо? — Не знаю. Я думаю о том, почему ты делаешь всё это, почему именно я, почему мне это нравится. Последние слова он почти прошептал. Акадза замер. Казалось, он перестал дышать. — Нравится? — Нравится. И это пугает меня больше, чем любой демон из учебников. — Кёджиро. Ты хоть представляешь, что ты сейчас сказал? — Представляю. Я сказал, что ты мне нравишься. Что ты меня бесишь, раздражаешь, сводишь с ума. Но ты мне нравишься. И я не знаю, что с этим делать. Тишина в кабинете стала такой плотной, что можно было резать ножом. — Вставай. — Зачем? — Вставай, я сказал. Ренгоку встал, чувствуя, как дрожат колени. Они стояли лицом к лицу, их разделяло всего несколько сантиметров. Кёджиро чувствовал дыхание Акадзы на своей щеке, тёплое, прерывистое. — Повтори. Ещё раз. Медленно. — Ты мне нравишься. Дурак ты невыносимый, нравишься. И я устал от этого бегать. Акадза выдохнул, шумно, с каким-то полустоном. И улыбнулся. Не злобно, не насмешливо. А так, как улыбается человек, который только что выиграл войну. — Наконец-то. Я думал, ты будешь мучить меня до пенсии. — Акадза… — Наконец-то я смогу сделать то, о чём я мечтал с первой секунды, как увидел твою дурацкую улыбку. Акадза наклонился медленно. Их губы встретились на выдохе, сначала осторожно, пробуя, спрашивая разрешения. Губы Акадзы были горячими и сухими, пахли кофе и чем-то горьковатым. Ренгоку замер на мгновение, а потом выдохнул и ответил. Поцелуй был неуклюжим — оба нервничали, зубы стукнулись, и Кёджиро чуть не рассмеялся от неловкости, но Акадза придержал его за затылок, углубляя поцелуй, делая его увереннее. И Ренгоку растаял, руки сами поднялись, вцепились в воротник белой рубашки, притягивая ближе. Ближе. Ближе, пока не осталось воздуха. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Лбы соприкасались, носы утыкались друг в друга. Ренгоку чувствовал, как бьётся сердце Акадзы — так же бешено, как его собственное.