М

Я смотрю на них бесконечно долгие секунды. А время льется из всех щелей, льется, как лился бы водопад из отвесной скалы, оно льется, оно заканчивается… У меня нет времени. Я смотрю на их бледные, постаревшие лица, я смотрю в их потухшие глаза, смотрю им в души и ничего не вижу. Я больше ничего не вижу. Нет, почему я ничего не вижу? Почему? «Вернитесь». Только одно слово слетает с моих губ. Я смакую его на кончике языка, и оно обжигает рот невыносимой горечью, словно кто-то заставил меня выпить шипящую кислоту. Это проклятое слово катается по моим голосовым связкам, как шарик, а потом просто застревает в глотке. Я чувствую его. Я чувствую это слово. Я шепчу его, и шепчу, и шепчу еще раз, руки трясутся, а крылья, кажется, сейчас просто отвалятся. Хотя как они могут отвалиться, если у меня нет крыльев? Нет в этом мире. У них тоже нет. Где их крылья? Вечность — это так невозможно, нереально, несоизмеримо долго. Мне кажется, я провел в плену несколько вечностей, я провел в плену столько времени, что тела родителей должны были уже давным-давно превратиться в прах, в ничто, в полузабытое, призрачное воспоминание, но они все еще здесь. Они все еще со мной. Порыв осеннего ветра ударяет резко, царапает лицо, и я слышу в воздушных потоках слабый голос матери, как если бы она все еще была здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Она зовет меня. Она просит помочь. Ее слабый голос, умирающий, едва слышимый, разрезает мой мозг напополам. Пожалуйста, прекрати, я не хочу это слышать. Они мертвы. Они должны быть мертвы. Их надгробие давно заброшено. Унылый серый камень порос колючими сорняками, около могилы нет ничего, только зеленая трава, похожая на тугие шнуры. Эта трава тянется по почве, как извивающаяся змея, как сеть кровеносных сосудов. Артерии. Возможно, трава — артерии земли, а ядро — это сердце? Возможно, еще не все потеряно? Я думаю о сорняках и ножницах. Представляю, как прихожу на эту могилу в другом облике, возможно, в другой вселенной, в реальности, где меня никто не запирал в тюрьме, где я — обычный человек с кучей банальных людских проблем. Да, я прихожу на могилу родителей, по моим щекам катятся слезы, в руках — ножницы. И я срезаю противные сорняки, очищаю территорию, кладу у надгробия какие-нибудь ничего не значащие штуки вроде конфет и печенья. И я кладу цветы, которые все равно завянут уже через несколько дней. Родители, отправившись на Небеса, смотрят на мои беззвучные рыдания. И они тоже плачут. Ведь это так просто. Просто, да, но только не для нас — бессмертных. Просто для обычных людей, которые даже не ценят такие незначительные мелочи. У меня, кажется, нет слезных желез, или они атрофировались за столетия плена. Пожалуйста, пусть по щеке скатится хотя бы одна чертова слезинка. Ничего не скатывается. Мои глаза сухие. Я наблюдал за ними из своей тюрьмы. Ведь больше у меня ничего не было. Огонь, пустота и родители. Единственная отрада и смысл бороться — это краткие минуты, проведенные с видениями, в которых были они. Мои родители превратились в смертных, и я видел, как они страдали, как привыкали к уязвимым, хрупким телам, к людям и к реальности, бесконечно далекой от бытия на Небесах. Их тела были слабыми, никчемными, я мог бы убить обоих даже с четвертью своей истинной силы. Они были слабыми. Они стали слабыми. Мама болела. Кашель, частые воспаления легких, кровь… Она пролила очень много слез, так много слез, что я мог бы утонуть, если бы кто-то собрал их по каплям и вылил куда-нибудь. Я бы утонул в них. Так много слез и так мало времени. Они пытались вернуться. Папа молил о пощаде, но чаще всего он молил Шепфа о возможности увидеть меня. Хотя бы на мгновение. Ведь чего стоит одно-единственное мгновение? Для Шепфа мгновение — ничто. Для нас одно только мгновение значило все. Они плевать хотели на потерянные перспективы, на утраченное могущество, на позор и правила. Они думали только обо мне, до самого конца, до самого последнего своего вздоха. Мама думала обо мне, даже когда умирала, даже когда ей было уже много лет, особенно по человеческим меркам. Папа думал обо мне каждый день, но он не плакал — скорбь его была тихой, а тихое горе — самое опасное. Он держал все в себе, и однажды его разум сдался. Они этого не заслужили. Мне плевать на сестру Эрагона, я бы убил ее еще раз, если бы понадобилось. Они не заслужили такого. Никто не заслужил. Я ничего никому не сделал. «Ты не виноват, сынок». В чернильной пустоте, в вечном заточении я слышал шелест, хотя на самом деле никакого шелеста не было — так мое сознание спасалось от безумия. Но я слышал голос мамы. «Ты не виноват, сынок. Не сдавайся, Бонт». Проигрывать сражение легко. Проигрываться войну — невозможно. А теперь я один. Я один-один-один-один-один. Я совершенно один, один против Шепфа, который вообще-то считается непобедимым. Он непобедим, пока в это верят бессмертные. Всех можно убить, и Шепфа — не исключение. Не может быть исключений. Зачем я пришел к их могиле? Я не могу. Я не могу дышать, горло сжимает невыносимый спазм — еще немного и я упаду замертво прямо на эту гиблую землю. На кладбище все мертвое, даже почва, даже небо над моей головой бесцветно-серое, как труп. Свобода — глоток хмельного глифта, слишком крепкого и невозможно сладкого. Но кроме свободы у меня ничего нет. Только ярость и пустота. Опустившись на колени, я прижимаюсь лбом к надгробию, точнее, к сорнякам, потому что они покрывают камень практически полностью. Колючки впиваются в мой лоб, резкий запах крови бьет в лицо. Родители сменили имена, но это неважно, ведь я все равно помню, как их звали в той, другой жизни. В жизни «до». Маль чувствует ярость, которая настолько горячая, что становится жарко, а щеки безнадежно краснеют. Эта ярость плещется у меня под ногтями, зудит под кожей, царапает горло. Но Бонт другой. Его поглощает печаль, и она затягивает, как зыбкие пески. Я проваливаюсь в эти чувства и раз за разом спрашиваю свои половины: ну как вам? Как вам такая жизнь? Ответа нет, потому что Маль и Бонт — это я. Что чувствовали родители, когда умирали, как обычные люди? Они ведь были бессмертными, они летали, решали судьбы человечества. Так закончился их путь? Он закончился ничем и привел в никуда. Их больше нет. Они не воскреснут. Я даже не смогу увидеть их на Небесах или в Аду. Идет дождь. Капли корябаются, как кошачьи когти, стекают по щекам, и я представляю, что плачу. Это очень легко — капли дождя холодные, прозрачные, они похожи на слезы, но это не слезы. Слезы соленые. Дождь же — безвкусный. Проходит вечность, прежде чем я понимаю, что пора уходить. И не двигаюсь. Не могу. В прохладном влажном воздухе появляется еле заметный туман, а небо становится непроглядно-черным. Небо больше не серое. Оно черное, с вкраплениями звезд и с диском луны, чья поверхность испещрена темными картерами. Я не изменил свой облик. Не превратился в кого-то другого, потому что это было бы неправильно, несправедливо. Родители, даже если их больше нет, должны видеть меня таким, настоящим, полноценным. Я и Бонт, и Маль. Все части моей души в такой глухой скорби, что еще немного, и я сам себя разделю на половины, лишь бы не чувствовать. Лишь бы ничего не чувствовать. Погрузиться в спасительную пустоту и, испуская рваный вдох, тихо исчезнуть. Ведь так сделали мама с папой — они просто беззвучно растворились в истории. Стали ничем. Их больше нет. Пожалуйста, избавьте меня от этих чувств. Кто-нибудь. Кто угодно. Я сжимаю надгробие папы руками. Меня трясет. Дождь моросит крохотными каплями, и они больше не похожи на слезы, совсем не похожи. Оторванные крылья родителей как будто восстают из глубин моей памяти, я почти вижу, как мама с папой сидят на коленях и корчатся от боли. Им больно. Нет, прошу, хватит. Отчаяние топит меня, я больше не хочу сражаться. В глубине души я просто хочу прижаться к маме, потом почитать с отцом книгу и уснуть с ними в обнимку. Я все еще тот несмышленый, потерянный и одинокий мальчик. Кто-то подходит ко мне сзади, со спины, тихой, легкой поступью. Я чувствую приближение человека с опозданием, словно кто-то замедлил все мои рефлексы и реакции. Не хочу оборачиваться, не хочу никого видеть. Это кладбище наполовину заброшено, я видел здесь целую кучу покинутых могил. Тут даже нет смотрителя, тут никого нет. Зачем кто-то нарушает мой покой? Я даже не успеваю погоревать по родителям. Человек застывает шагах в десяти от моей спины. Я сижу на коленях в грязи, почву от дождя размыло, и мой лоб уже весь в царапинах от колючек, впрочем, все раны заживают за долю секунды. Я игнорирую подошедшего человека и делаю вид, что умер. Оставь меня в покое. Я посижу еще пять минут, еще пять минут с родителями, точнее, с их плотью, которая давно сгнила. Я представляю, как земные черви пожирают кожу мамы и папы, перерабатывают их разложившиеся тела… Ярость клокочет внутри, в самом сердце. Я убью Шепфа. Или умру, пытаясь убить. Демоны будут свободными. Они обретут свободу. Ангелы поймут, где их место… Незваный гость тактично кашляет, и я наконец-то выхожу из скорбного оцепенения. Мои движения медленные, словно я частично парализован. Я поднимаюсь на ноги целую вечность, а поворачиваюсь к человеку и того дольше. Ко мне подошла девушка. Мой покой нарушила земная дочь. Ее желтые резиновые сапоги заляпаны коричневой грязью, она стоит в синем дождевике и держит над головой зонтик с изображением какого-то киногероя. Она младше, значительно младше меня, учитывая, что я прожил больше трех тысяч лет. Ей едва больше двадцати или даже меньше. Мы смотрим друг на друга. Ее черные зрачки бездонные. Ее темные глаза бездонные. Но не такие, как у меня. Она низкого роста. Или мне так кажется, потому что я высокий — такой же, каким когда-то был мой отец. Она не красива и не уродлива — у нее заурядная, ничем не запоминающаяся внешность. Нет идеальной фигуры, округлых форм или пухлых губ. Она обычная. И она быстро складывает зонт, а потом, словно в замедленном кадре, подходит ко мне и обнимает. И мир взрывается. Ярость, боль, скорбь, печаль, одиночество — ядерная смесь из чувств, которые я прятал столетиями, разрывает мое тело, я практически сгораю заживо. Мне больно, я слышу голоса своих родителей, вижу их, чувствую их горячие прикосновения. Меня трясет так сильно, что я едва не выпрыгиваю из собственной кожи. Гром грохочет, взрывая пространство, земля дрожит, а воздух становится невыносимо тяжелым. Небеса прорезает серебристая молния, и гроза такая громкая, что просто оглушает. С минуту я стою и ничего не делаю — девушка обнимает меня, но я не обнимаю в ответ, даже не шевелюсь. Она ниже, утыкается лицом мне в грудь. Молния решетит черную гладь неба, звезды горят неестественно ярко. Ветер дует такой сильный, что почти сносит девушку и меня вместе с ней. Вот только она не умеет летать и умрет, если ураган впечатает ее тело в какое-нибудь дерево, а я выживу. Не знаю, кто она. Не знаю, зачем обнимает и что это вообще значит. Я должен успокоиться и прийти в себя. Слабость — роскошь непозволительная, особенно для полукровки, который бросил вызов самому Шепфа. Целая армия демонов рассчитывает на меня, целая армия хочет видеть во мне безжалостного монстра, чудовище без страха и сострадания. Легко быть монстром, а вот измениться в лучшую сторону… …конечно, невозможно. Бессмертные не меняются к лучшему. Так не бывает. «Чтобы победить монстра, нужно стать монстром». Такую фразу однажды сказал мой отец. Наверное, он был мудрым. Как и мать, что, впрочем, неудивительно — они были лучшими представителями своего вида. Бонт — часть моей души, но я бы предпочел Маля. Сложно сражаться, когда в твоем сердце слишком много ненужных, губительных чувств. И я заталкиваю все эмоции в самые дальние уголки своего сознания. Возьми себя в руки. В конце концов, что еще остается? Природа успокаивается вместе со мной. Ветер постепенно стихает. Молния больше не разрезает небеса, не сверкает в мрачной бесконечности. Я чувствую пустоту, как будто в моей груди прорубили туннель, который уходит в туманное никуда. Я должен был прийти к ним. Попрощаться. И попросить прощение. Хоть прощать меня уже некому, потому что они мертвы. Просто смирись, слабак. Они мертвы. Ты их не вернешь. Девушка отстраняется (я чуть не забыл про незнакомку), вместе с ней уходит странное тепло, которое я ощущаю только сейчас. Она очень теплая. Я привык к внешнему совершенству бессмертных, к плавным контурам и ровным граням, но земная девушка совсем не идеальная. Она далека от идеала красоты. И все же… это так неважно сейчас. Ее внешность — всего лишь оболочка. Интересно, какую бы сторону предпочла эта незнакомка, окажись она на Небесах? Что бы она сказала, если бы увидела, как я всаживаю меч в грудь какого-нибудь ангела? Я слишком много думаю. Мы смотрим друг на друга, и тишина окружает нас плотным коконом. Ночь укутывает наши тела в мерцающий полумрак, на небе светит луна, сияют мириады звезды. Я смотрю в ее глаза и вижу гораздо больше, чем обычные люди. Я вижу ее сущность как на ладони, как если бы она обнажила душу и вытащила на поверхность. Зеленый цвет, успокаивающее изумрудное сияние — так выглядит ее суть. Красиво. Нас разделяют тысячи лет, граница миров и всего несколько дюймов. — Мне жаль, что я вас прервала, просто вы выглядели таким убитым, а я всего полгода назад потеряла сестру… — девушка неловко улыбается, но я вижу, что ей не жаль. Она хотела меня обнять. Я был тут один. Она тоже одна. Но ее одиночество не абсолютное, у нее есть родители и друзья. Мы не похожи. Но я чувствую необъяснимое родство. Мне нечего сказать, я даже не понимаю, почему до сих пор тут стою. Девушка отстраняется еще дальше, нас теперь разделяют десятки дюймов. Это правильно, пусть уходит. Но она не уходит. Я молчу долгих три минуты, разглядывая ее так пристально, что даже забываю имитировать моргание. Она какая-то крохотная, неловкая, без крыльев и божественной красоты. Но ее искренне стремление помочь, утешить и поддержать просачивается в мое тело, пронзает насквозь. Мне это нужно. Нужно, чтобы хоть кто-то был рядом — ведь на небесах я одинок. Спустя десять минут гробового молчания она называет свое имя. Я думаю, что ее имя такое же заурядное, как и она сама, но красивое и легко ложится на язык. Его так легко произносить. — Мальбо… — слова застревают в глотке. Нужно ли говорить ей свое настоящее имя? Что это значит для человека? — Мальбонте. Да плевать. Мы стоим около могилы моих родителей, а мир катится в бездну. Что еще может пойти не так? Девушка удивляется, мое имя кажется ей странным. — Может, пройдемся? И мы проходимся. Мы идем вдоль рядов могил, давно заброшенных и забытых, покидаем территорию городского кладбища, а потом направляемся куда-то вперед, без цели, без плана. Мы просто идем плечом к плечу, и печаль съедает мои внутренности так же, как черви жрали тела умерших родителей… Она много говорит, почти без остановки. У нее приятный, в меру громкий голос, красные щеки, смешной дождевик. Она рассказывает обо всем, а я просто слушаю, долго слушаю, и ее мягкий тембр почему-то вплетается в уши и остается в памяти, как остался бы шрам на коже. Ее речь иногда сумбурная, иногда она отпускает странные шутки и сама же смеется. Я не смеюсь в ответ, но девушку это совершенно не смущает. Мне нравится. Воздух уже не такой тяжелый, а призраки родителей почему-то не преследуют меня. Даже не замечаю, как мы доходим до какого-то уныло-бесцветного старого парка и присаживаемся на каменные лавки. Ночь холодная. Луна безжалостно освещает нас серебристыми лучами, в которых темные глаза девушки мерцают. — Сестра бросила семью ради какого-то мужика, — рассказывает девушка, пока я смотрю на нее, даже не моргая. — Ушла, когда мне было десять. Мы не были близки, но я все равно притащилась к ее могиле. Знаете, мама с папой даже на ее похороны не явились. То есть ее родители не пришли на похороны собственной дочери, пусть даже сбежавшей? Это возмущает меня до глубины души. Я чувствую, как злость искажает черты моего лица. Глупые люди. Глупая дочь. Я бы все отдал за одну встречу с родителями, пусть даже эта встреча продлилась бы не дольше мгновения. — Я болтаю без умолку, а вы постоянно молчите, — замечает девушка, но без укора, скорее с любопытством. — Сколько вам лет? — Три тысячи с лишним. — Хах, да вы шутник, — она подмигивает мне. Не хочу ей врать. Я и так всем вокруг лгу. В ее кармане раздается какой-то звуковой сигнал. Девушка достает мобильник и копается, тыкает на сенсорный экран. Ее эмоции такие яркие, что я даже завидую. — Игра, — поясняет она, хотя я не спрашивал. — Тут нужно охмурять нарисованных мужиков. Мама говорит, чтобы я лучше реального ухажера нашла, но реальные парни — это просто треш! Я усмехаюсь, ведь она одним словом очень точно описала всю мою жизнь. Треш. Беспросветный мрак. — Чем плохи парни? — мне правда интересно, хотя это не имеет никакого значения. — Да всем. Ни поговорить, ни посидеть — только одно на уме. Одно — это что? Секс? Как глупо. В который раз убеждаюсь, что люди — бестолковый сброд. — Я не такой, — что-то щелкает в моей душе, и я говорю это как будто не своим ртом. Она слишком нормальная. Слишком обычная. Когда в последний раз я сидел с кем-то на лавочке и мило беседовал? Не помню. — Знаю, — девушка кивает, словно понимает все и даже больше. — Но нам с вами не по пути. — Почему? — я удивляюсь, ведь это достаточно смелое заявление. — Потому что вы скорбите по родным. Кажется, у вас очень серьезные проблемы. Какие тут отношения? Отношения… Что это такое? Я лишен обычных земных радостей и, кажется, утратил способность испытывать светлые чувства. Любые светлые чувства. Но я бы хотел попробовать. Попробовать быть нормальным. Жить нормально. Но сначала разделаюсь с ангелами и Шепфа. — Кое-кто украл у меня нечто важное, — говорю я после недолгой паузы. — И я не знаю, как теперь вернуть украденное. Я не такой сильный, как раньше. — Не такой сильный? А выглядите довольно внушительно, — девушка отпускает смешок, и я ухмыляюсь. — Но, надеюсь, вы найдете похитителя и накажете его. — Она не виновата, — я не защищаю Непризнанную, просто констатирую факт. — Так вас обокрала какая-то дамочка? — глаза девушки расширяются от удивления. — Ну, тогда все, пиши пропало. Бабы — они такие, хрен что отдадут. Она смеется, на моем лице неожиданно появляется улыбка. Мне так легко. И тяжело одновременно. — А у вашего имени есть какое-то сокращение? — любопытствует девушка. Вопрос простой, но ответить на него почти невозможно. — Мама звала меня Бонтом. Кто-то называет Малем. — Не, это уже не то, — девушка в задумчивости кусает нижнюю губу. — Маль и Бонт по отдельности звучат не очень, а вот Мальбонте — это красиво. Красиво… Ха-ха-ха-ха-ха-ха. Смешно, обхохочешься. Мое имя — проклятие. Оно преследовало меня везде и всюду, оно легло на мою шею титановой удавкой. Но девушке нравится. Хоть кому-то, черт возьми, нравится Мальбонте. Я говорю ей, что мне тоже нравится ее имя, но она смеется и не верит. Мы разговариваем всю ночь. И целуемся, как пьяные. Это произошло неожиданно — она сама потянулась и поцеловала меня, несмело, на пробу. Я не нашел причин сопротивляться или отталкивать, поэтому мы сцепились, как приклеенные, как прибитые друг к другу гвоздями. Она не очень опытна в поцелуях, впрочем, я вообще не помню, когда в последний раз делал нечто такое. Наш первый поцелуй кривой и неловкий. Он вгоняет ее в краску, а у меня вызывает неловкое чувство, не поддающееся описанию. Но затем мы снова целуемся, потом еще, еще, и я почти вижу звезды в глазах. Необычное ощущение. Я не думаю о плотских утехах, о постели и не пытаюсь лезть дальше границ дозволенного. Мне просто нужен кто-то. Кто-то такой же обычный, болтливый и добрый, как она. Рассвет подкрадывается незаметно, и я понимаю, что мне пора. Нельзя долго задерживаться на земле — я вообще не должен был спускаться сюда и уж тем более навещать могилу родителей. Фенцио бы не одобрил. Впрочем, мне плевать на его мнение. Девушка уходит на рассвете, и я легко ее отпускаю, потому что это не мой мир. Я не ее судьба. Мы вообще не должны были встретиться. — Мальбонте, ты… — Нет, — я прерываю ее и качаю головой. — Я не вернусь сюда. Наверное, мы больше не встретимся. — Знаю, — понятия не имею, откуда в ней такая уверенность, но она смотрит твердо. — Просто постарайся справиться с горем. Думаю, твои родители хотели бы, чтобы ты жил счастливо. Хотели бы. Конечно, они хотели. Они хотели, черт возьми. Но теперь они мертвы. Я наблюдаю за ее удаляющимся силуэтом. Смотрю, пока ее фигура не скрывается из виду, не исчезает в предрассветном пьяном сплине. В белесом тумане, поднимающемся из-под самой земли. Мы никогда не встретимся. Я знаю это. Она знает это. Мои родители навсегда останутся в земле, в воспоминаниях, в истории, и нужно смириться с потерей, нужно просто пережить. Я не увижу ни маму с папой, ни эту девушку, забуду их всех, потому что иначе не смогу сосредоточиться на войне. Но я буду ждать ее. Однажды путь этой девушки закончится. Когда она умрет, то попадет на Небеса. Только вот Небеса уже будут другими: никакого закона Неприкосновенности, никакой дискриминации демонов, никакого неравенства, одно сплошное равновесие. Я сделаю мир лучше. Справедливее. Чище. Я сделаю мир лучше или умру, пытаясь что-то изменить.