Часть 1 Смех сквозь шиповник

Было время, когда драконы ещё летали над туманными долинами, а короли продавали дочерей за победу. В замке на скале, омываемой вечными снегами, жила принцесса Лириэль. Её волосы отливали серебром — но не тусклым серебром старых монет, а живым, струящимся, словно расплавленные лунные лучи текли по её плечам до самого пояса. А глаза были цвета сумерек на закате года — ни тёплые, ни холодные, а такие, в которых тонут корабли. Цвета густого фиолетового неба, когда последняя алая полоса гаснет за горизонтом, а звёзды ещё не решаются проявиться. Придворные поэты слагали об этих глазах баллады, но ни одна рифма не могла вместить их бездонную, тревожную красоту. Но сердце её было пусто. Пусто, как парадный тронный зал в час перед рассветом, когда гаснут последние свечи и только сквозняк гуляет между колоннами. Пусто, как золочёная клетка, в которой давно не пела птица. Она знала только танцы по правилам — менуэты и гавоты, где каждое па выверено столетиями этикета, где нельзя сделать вдох не в такт и повернуть голову на градус больше, чем предписано. Знала улыбки по указу — те самые, которым учил старый церемониймейстер с розгами, приговаривая: «Принцесса должна сиять, даже когда душа плачет». Она знала женихов в железных доспехах, холодных и гремящих, которые смотрели на неё как на товар в лавке, оценивая породистость стана и здоровье будущих наследников, а говорили только о налогах, размерах армии, свойствах закалённой стали и сравнительных достоинствах осадных машин. Их сердца были такой же пустой рудой, как и их золочёные шпоры. Однажды, когда северный ветер принёс запах далёкого моря и каких-то неведомых пряностей, нарушив запрет, она спустилась в город. Закутавшись в грубый шерстяной плащ, украденный у конюха, и дрожа не столько от холода, сколько от ужаса быть узнанной, Лириэль нырнула в лабиринт кривых улочек, где камни мостовой были отполированы тысячами ног, а в канавах плескалась радужная от жира вода. Запахи ударили ей в ноздри: кислая кожа, гниющая капуста, дым очагов, горячее железо из кузницы и пряный аромат печёных яблок с тележки старухи-торговки. Всё это было таким живым, таким настоящим, что у неё закружилась голова. И там, на рыночной площади, среди кожевников, чьи руки были синими от дубильных соков, и торговцев рыбой, раскладывающих на ледяных глыбах серебристые тела форели, среди лая собак, гогота гусей и криков зазывал, она увидела его. Его звали Кай. Толпа собралась вокруг него плотным кольцом, и в этом кольце было тепло и смех. У него не было ни титула, которому учат в академиях, ни золота в карманах, ни даже обуви, не порванной в трёх местах — его пальцы, измазанные пылью дорог, выглядывали из дыр, а пятки огрубели так, что могли раздавить острый камень. Но когда он смеялся — ветер менял направление. Он шутил так, что старухи роняли корзины с яйцами, и золотые желтки текли по булыжникам, пока они вытирали слёзы радости, а стражники в ржавых шлемах забывали, зачем взяли копья, и опускали их тупым концом в пыль, заворожённо слушая каждое слово бродяги. Принцесса, пряча лицо под плащом, чувствуя, как бешено колотится сердце, слушала его целый час. Ноги её приросли к земле. Потом день. Она не заметила, как солнце перевалило зенит и покатилось к западным башням, а в животе заурчало от голода, которого она не чувствовала. Потом неделю. Она сбегала каждый день, придумывая нелепые предлоги для фрейлин: то мигрень, то тайная молитва в часовне, то изучение старинных гобеленов. Они встретились в заброшенной беседке, увитой мёртвым шиповником, чьи колючие плети напоминали окаменевших змей. Вокруг росли чёрные розы, которые цвели лишь раз в сто лет, но сейчас стояли голыми и скорбными. В беседке пахло сыростью, тленом и старой листвой, но им этот запах казался слаще благовоний королевской опочивальни. Он долго молчал, разглядывая её лицо в полумраке, где лунный свет серебрил её бровь и край губ. Потом Кай протянул руку и сорвал единственный засохший цветок, пробившийся сквозь щель в каменном полу — бледный, хрупкий, но упрямый. Он подарил ей этот засохший цветок и сказал слова, которые пронзили её, как стрела: — Ты похожа на луну, которую заперли в колодце. Но я вытащу тебя, даже если придётся разбить небо. Его голос был низким и хрипловатым, без придворной плавности, но каждое слово пахло правдой. Впервые в жизни Лириэль улыбнулась не из вежливости. Она засмеялась — звонко, запрокинув голову, так что серебряные волосы рассыпались по плечам мёртвого шиповника и засветились в темноте. И смех этот разбудил дракона в соседних горах — так он был ярок. Где-то в глубине заснеженных пиков, в пещере, устланной золотом и костями древних рыцарей, открылся один громадный, янтарный глаз, потому что звук чистого счастья потревожил вековой сон чудовища. Они встречались тайно. Каждую ночь она спускалась по верёвке из своей башни, и грубые волокна впивались в нежную кожу ладоней, обдирая её до крови. Она не обращала внимания на боль. Она бежала к нему босиком по холодным камням мостовой, камни дышали ночным холодом, острые края обломков раковин и льдинки впивались в ступни, оставляя синяки и порезы, но ей казалось, что она бежит по лепесткам роз. Ветер трепал подол её простого платья, а сердце пело песню побега, страшную и сладкую. Он ждал у старого дуба с яблоками, такого древнего, что его ветви, искривлённые артритом времени, поддерживали подпорками, словно немощного старика. Половина яблок на его ветвях была гнилой, с коричневыми бочками и червоточинами, и в траве под деревом бродил кисло-сладкий запах забродивших плодов. Но для них те яблоки пахли раем. Кай срывал два уцелевших плода, обтирал о свою и без того грязную рубаху и протягивал ей. Они ели их, глядя на звёзды, и сок, смешанный с терпкостью ранней порчи, казался им амброзией. Он рассказывал ей о дальних странах, где океаны кипят, а в пустынях поют пески. Она слушала, и душа её наполнялась так, что трещали невидимые обручи, сжимавшие её грудную клетку все эти годы. Она была счастлива. Впервые. По-настоящему. Не счастьем принцессы, у которой есть мягкая постель и слуги, а тем диким, обнажённым счастьем, которое не описать ни в одной королевской хронике. Счастьем мотылька, летящего на опасное пламя, и находящего в этом пламени целый мир, которого он никогда не знал.