Часть 3 Гнев чёрного сердца

Герцог дарил ей всё. Он не знал полумер, не понимал языка чувств и заменял смысл жестов их весом в золоте. Шёлк из южных земель — такого тонкого плетения, что один рулон можно было протащить сквозь перстень; он струился, как вода, и менял цвет в зависимости от освещения — от лунной белизны до кровавого пурпура заката. Сапфиры, которые светились в темноте собственным внутренним огнём, холодным и синим, словно в них заточили кусочки полярного неба. Они лежали на её туалетном столике грудой, словно рассыпанные звёзды, и служанки боялись к ним прикасаться, веря, что камни эти заколдованы. Служанок, что говорили на шести языках, он выписал из-за Морей Скорби — они могли читать ей стихи на санскрите, петь колыбельные на языке пустынных кочевников и рассказывать сказки на древнеэльфийском, но Лириэль ни разу не попросила их об этом. Служанки скучали в углу, вышивая гобелены и перешёптываясь о странностях своей госпожи. Он приносил к её ногам головы врагов — заспиртованные, с застывшим ужасом в мёртвых глазах, в дубовых ларцах, обитых серебром. И книги в переплётах из человеческой кожи, думая, что это романтично. Эти фолианты, пахнущие тленом и старыми подвалами, содержали трактаты о звёздах, запретные сонеты и карты несуществующих миров, но ей было всё равно. Он, огромный и неуклюжий в своей нежности, пытался рассмешить её — и не умел. Его шутки были как удары топором: грубые, плоские, часто про смерть и увечья, без тени той лёгкости, которой обладал Кай. Он старался, морщил лоб, вспоминая услышанные где-то у костра байки, и замолкал на середине, видя, что она не реагирует. Она оставалась ледяной статуей. Прекрасной и далёкой, словно её изваял скульптор, слишком любивший холодный мрамор и не знавший, что такое тепло человеческой кожи. Она ела — без аппетита. Спала — без снов. Говорила — не произнося ни одного лишнего слова. Их диалоги напоминали партию в шахматы, где у одного игрока все фигуры, а у другого — только король, обречённый на вечную защиту. Но однажды ночью Морвен шёл в её покои неслышно, как убийца. Он хотел просто увидеть её — имел право, как муж, зайти без стука, но что-то остановило его в последний момент. Какая-то интуиция, то самое чутьё, которое спасало его в сотне битв. Он замер у дубовой двери, обитой железными полосами, и прислушался. И услышал сквозь дверь — тихий смех. Не тот вежливый, пустой смешок, каким она отвечала на его шутки. Настоящий. Тёплый. Живой. Не её. Чужой. Мужской. Мир перед глазами Морвена сузился до узкой щели дверного проёма. Кровь ударила в виски с такой силой, что он на мгновение оглох. Он ворвался, выбив дверь плечом так, что петли вылетели из камня вместе с крошевом и пылью. И увидел Кая — живого, такого же оборванного, с обветренным лицом, но весёлого, стоящего на коленях перед его женой, держащего её тонкие белые руки в своих грубых, изуродованных ладонях. — Ты жив, — выдохнула Лириэль, и в её голосе было столько света, сколько Морвен не слышал за все годы брака. — Ты жив... Она думала, что он погиб при попытке убить дракона. Что его кости белеют где-то в горном ущелье, что его растерзали дикие звери или замёрз он в снегах, сжимая в руке свой жалкий кухонный нож. Но Кай не умер. Он просто шёл три месяца пешком через проклятые земли — те самые, где мёртвые деревья плачут смолой, а туманы сводят с ума. Он потерял два пальца на левой руке от обморожения — мизинец и безымянный, — и теперь его ладонь, державшая её руку, была страшной на вид, но такой родной. Он питался корой, снегом и собственными надеждами, но выжил. Чтобы увидеть её. Морвен не закричал. Не взревел раненым медведем, не разразился проклятиями. Он затих. И в этой тишине было страшнее, чем в любом крике. Тишина, какая бывает на дне океана или в эпицентре урагана. Тишина, в которой принимаются бесповоротные решения. Он вытащил меч — тот самый Чёрный Клинок, что пил кровь дракона, — и плавно, как в тренировочном зале, приставил остриё к горлу Кая. Кадык юноши дёрнулся, на коже выступила капелька крови, но он не отвёл глаз. Смотрел на Морвена с вызовом, без страха. И это бесило герцога больше всего. — Выбирай, — сказал он жене, спокойно, как о погоде. Его голос был ровным, как замёрзшее озеро, но под этой коркой льда бурлила бездна. — Либо он уходит и никогда не возвращается. Либо я убью его здесь, прямо на этом ковре, и ты будешь спать в его крови, в нашей постели, до конца своих дней. Выбирай. Лириэль упала на колени. Камни пола больно впились в косточки, шёлк порвался, но она ничего не замечала. Слёзы текли по её лицу, и она вцепилась в край его плаща — того самого, из чёрного бархата, подбитого горностаем. — Я сделаю всё, что скажешь. Умоляю. Только не трогай его. Отпусти. Я останусь. Я буду покорной. Я буду всем, чем ты хочешь. Только не трогай его. Герцог убрал меч. Медленно, словно нехотя. Кровь с острия капнула на каменный пол, оставив крошечное тёмное пятно. Но глаза его изменились. В них поселилось нечто чёрное — ревность, что жрёт себя изнутри. Не просто гнев оскорблённого мужа, а та особая, извращённая мука собственника, который понял: она не просто ему не принадлежит. Она вообще никогда ему не принадлежала. И этот оборванец с недостающими пальцами владел ею больше, чем он, герцог Морвен, со всеми его замками, землями и головами драконов. Кай ушёл в ту же ночь. Стража вывела его за ворота, подталкивая древками копий. Уходя, он обернулся на башню, где в окне горела одинокая свеча, и дал слово — тихое, но твёрдое, как скала: — Я вернусь. Я убью дракона — настоящего, или совершу подвиг, о котором будут петь века. Я добуду себе имя и армию. Или умру. Но я освобожу тебя. Принцесса осталась в клетке из золота и шёлка. Теперь она даже не смотрела на герцога. Не потому что ненавидела — ненависть была бы слишком живым чувством. Она просто перестала его замечать. Он был для неё предметом интерьера, частью замка, как эти стены, как этот холодный камин, как те сапфиры на столике. Она сидела у окна, часами глядя на дорогу, которая змеёй уползала за горизонт. Дорогу, на которой никто не появлялся. Она знала каждую рытвину, каждый поворот, каждое дерево вдоль неё. А Морвен дарил ей драгоценности — всё более дорогие и изысканные. Он стал одержим. Каждое утро к её завтраку подавали новое украшение: диадемы, браслеты, ожерелья, тиары. Она благодарила его кивком, не притрагиваясь к подаркам, и они копились на туалетном столике, как сокровища в пещере дракона, который не понимает, зачем они ему. И каждую ночь — ровно в полночь, когда замок затихал и даже мыши переставали скрестись за панелями, — он приходил к ней и задавал один и тот же вопрос. Его голос звучал глухо, почти умоляюще, что было страшнее любого его боевого клича: — Теперь ты любишь меня? — Нет, — отвечала она. Тихо. Ровно. Без злобы. Как констатируют факт. И так каждый день. Три долгих года. Тысяча девяносто пять дней. Тысяча девяносто пять вопросов. Тысяча девяносто пять «нет», каждое из которых медленно, по капле, сводило герцога Морвена с ума.