Спор о ремесле

Утро началось с того, что Ричард сжёг тосты. Это было настолько предсказуемо и настолько в его духе, что Нина, спустившись на кухню и увидев дым, поднимающийся от тостера, даже не удивилась. Она просто открыла окно, помахала полотенцем перед пожарной сигнализацией (чтобы та не взвыла на весь дом) и молча взялась за приготовление нового завтрака. — Я хотел сделать тебе сюрприз, — сказал Ричард виновато, стоя посреди кухни с лопаточкой в одной руке и обугленным куском хлеба в другой. — Завтрак в постель. Романтика. Ты бы проснулась, а там — поднос, цветы, тосты... — Цветов я не вижу, — заметила Нина, разбивая яйца в миску. — Они в вазе. На подоконнике. Я вчера купил. Нина обернулась. На подоконнике действительно стояла ваза с букетом полевых ромашек — нежных, белых, с жёлтыми серединками. Они выглядели немного помятыми после ночи, проведённой в вазе без воды (разумеется, Ричард забыл налить воду), но всё равно были прекрасны. У Нины что-то дрогнуло в груди — как всегда, когда он делал такие жесты. Неуклюжие, несовершенные, но искренние до невозможности. — Ты купил ромашки, — сказала она мягко. — Да. В том маленьком магазинчике у студии. Продавщица спросила, не для съёмок ли это. Я сказал — нет, для моей девушки. Она чуть не расплакалась. Сказала, что я очень милый. А потом спросила автограф. — И ты дал? — Я дал. И сфотографировался. И пообещал, что Торин не умрёт. Нина замерла с венчиком в руке: — Что ты пообещал? Ричард поморщился, будто сам понимал, что сболтнул лишнего: — Ну, она спрашивала, правда ли Торин... ну, ты знаешь. Я сказал, что не могу раскрывать сюжет, но что мой персонаж, цитирую, «будет бороться до конца». Она решила, что это значит, что он выживет. — Ричард! — А что мне было делать? — он развёл руками, всё ещё держа лопаточку и горелый тост. — Она смотрела на меня такими глазами... Если бы я сказал правду, она бы разревелась прямо в магазине. А у меня грим через два часа. Я не могу допустить, чтобы мои поклонницы рыдали до начала съёмок. Это плохая примета. Нина покачала головой, но не смогла сдержать улыбку. В этом был весь Ричард — он не умел говорить «нет», не умел разочаровывать людей, не умел проходить мимо чужой печали. Иногда это создавало проблемы, но чаще — просто делало его тем человеком, которого она полюбила. — Садись, — сказала она, кивая на стул. — Завтрак буду готовить я. А ты пока выброси этот тост и постарайся ничего больше не поджечь. — Слушаюсь, мэм, — он шутливо отдал честь и отправился к мусорному ведру. Через полчаса они сидели за столом. Омлет получился пышным, тосты (новые) — золотистыми, кофе — крепким и ароматным. За окном разгорался день — новозеландское солнце заливало кухню светом, чайки кричали над океаном, вдалеке шумел прибой. Ричард, уже одетый для поездки на студию, но ещё не загримированный, пил кофе и просматривал сценарий. Его брови были сдвинуты — он обдумывал что-то. — О чём задумался? — спросила Нина. — О сцене с Азогом. — Он отложил сценарий и потёр переносицу. — Той, которую будем снимать через неделю. Финальная битва на Равенхилле. Я читал описание боя, и... не знаю. Мне кажется, там чего-то не хватает. — Чего именно? — Реализма. Это сложно объяснить. — Он взял тост, но есть не стал, просто вертел его в пальцах. — Бой написан красиво. Азог — огромный, устрашающий. Торин — раненый, отчаянный. Они сходятся на льду, и это должно быть эпично. Но когда я читаю описание ударов... это похоже на балет. Слишком чисто, слишком выверенно. А настоящий бой — он грязный. Он хаотичный. В нём нет красоты, есть только выживание. Нина слушала внимательно. Это была её тема — возможно, главная тема её профессиональной жизни. Она отпила кофе и сказала: — Ты прав. Но проблема не в сценарии. Проблема в том, как бой обычно ставят для камеры. — Поясни. — Когда ставят экранный бой, хореограф думает о том, как это будет выглядеть в кадре. Чтобы меч красиво блестел, чтобы движения были размашистыми, чтобы зритель мог уследить за происходящим. Это правильно для визуального повествования, но это убивает достоверность. Настоящий бой — он короткий. Большинство реальных поединков на мечах длились секунды. Три, пять, десять секунд — и кто-то уже на земле. — Но зритель хочет видеть зрелище, — возразил Ричард. — Да. И поэтому нужно найти баланс. Зрелище, которое при этом выглядит как реальный бой, а не как танец. — Она отставила кружку и подалась вперёд, увлекаясь темой. — Вот смотри. Когда Торин сходится с Азогом, он уже ранен. У него сломаны рёбра, или повреждена рука, или он едва держится на ногах от потери крови. Это означает, что его движения не могут быть плавными и красивыми. Они должны быть рваными. Он должен спотыкаться, терять равновесие, пропускать удары. И его атаки должны быть не размашистыми, а короткими и злыми. Уколы, а не рубящие удары. Потому что на рубящий удар у него просто нет сил. Ричард слушал заворожённо. Нина видела, как в его глазах загорается огонёк — тот самый, который появлялся всегда, когда актёр находил что-то, за что можно зацепиться в роли. — Покажи, — сказал он. — Что показать? — Как это должно выглядеть. У тебя же есть меч? Меч у неё был. Вернее, не меч, а тренировочный федершверт — стальной, с тупыми краями, утяжелённый для отработки реальных техник. Нина привезла его с собой из Петербурга, потому что не могла надолго расставаться с оружием — как музыкант не может расстаться с инструментом. Она хранила его в чехле, в углу спальни, и каждое утро, когда Ричард ещё спал, выходила на задний двор и отрабатывала связки ударов. — Сейчас? — спросила она. — У нас через час выезд на студию. — У нас есть час. Пожалуйста. Мне это нужно. — Он сказал это с такой искренней убеждённостью, что она не смогла отказать. Они вышли во двор. Утро было свежим, трава ещё не просохла от ночной росы. Нина вынесла федершверт и свой старый тренировочный жилет — кожаный, потёртый, с отметинами от сотен ударов. Она надела его, взяла меч в левую руку (она была амбидекстром, но левая рука была её коронной, той самой, которой она побеждала на турнирах) и встала в стойку. — Смотри, — сказала она. — Представь, что я — Торин, раненый, загнанный в угол. Азог передо мной. Я едва стою на ногах. Что я делаю? Она качнулась, изображая раненого бойца. Её стойка стала неровной, корпус ушёл вперёд, меч опустился ниже обычного. Она сделала несколько шагов — не плавных, скользящих, а тяжёлых, шаркающих. — Я не могу атаковать первой, — продолжала она. — У меня нет сил для наступления. Я могу только защищаться и ждать ошибки противника. Но я не могу и просто стоять, потому что Азог просто раздавит меня массой. Поэтому я двигаюсь — постоянно, хаотично, в сторону, назад, по кругу. Не даю ему поймать меня в одну точку. Она начала двигаться, и Ричард увидел то, чего никогда не видел на экране. Нина не танцевала. Она выживала. Каждое её движение было экономичным, точным, лишённым всякой театральности. Она не взмахивала мечом — она держала его близко к телу, готовая в любой момент парировать или нанести короткий укол. Её ноги скользили по траве, находя опору там, где, казалось, опоры быть не могло. Дыхание стало частым и рваным — она полностью вошла в образ. — А теперь — момент истины, — сказала она. — Азог делает ошибку. Он слишком широко замахивается своей булавой. Это даёт мне долю секунды. Если я потрачу её на красивый рубящий удар — я умру, потому что не успею довести меч. Если я потрачу её на укол — я смогу достать его. Укол всегда быстрее, чем рубка. Запомни это. Она сделала выпад — молниеносный, резкий, почти невидимый глазу. Меч прошёл вперёд и вверх, целясь туда, где у воображаемого противника было бы горло. — Вот так. Один укол. И сразу — назад, в защиту. Потому что если я промахнулась, я должна быть готова к ответному удару. Ричард молчал. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — то самое восхищение, которое она помнила с их первой встречи, когда он лежал на матах, а она стояла над ним и говорила: «Ещё раз». — Ты невероятна, — сказал он наконец. — Ты действительно невероятна. — Я просто знаю своё дело, — она опустила меч и улыбнулась, выходя из образа. — Это не магия. Это годы тренировок. — Это магия, — возразил он. — Ты только что показала мне то, что я не мог понять, читая сценарий. Торин не герой в этот момент. Он — загнанный зверь. И его бой с Азогом должен выглядеть не как поединок чести, а как отчаянная попытка выжить. — Именно. — Она подошла к нему, всё ещё держа меч в руке. — И знаешь что? Если ты покажешь это на экране — это будет лучшая боевая сцена во всей трилогии. Потому что это будет правда. Ричард взял её за плечи. Его ладони были тёплыми, сильными — руки человека, который привык работать с телом. Он смотрел на неё сверху вниз (он был выше почти на голову) и молчал, но в этом молчании было столько нежности, что слова уже не требовались. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты это знаешь? — Знаю, — она коснулась его щеки. — И я люблю тебя. А теперь давай собираться, потому что Питер убьёт нас, если мы опоздаем. Студия встретила их обычной суетой. Ассистенты носились с планшетами, гримёры колдовали над актёрами, операторы проверяли оборудование. Сегодня снимали сцену в пещере гоблинов — ту самую, где гномы, убегая от орды гоблинов, скатываются по деревянным мосткам и попадают в ловушку Верховного гоблина. Это была сложная, технически насыщенная сцена, в которой было задействовано множество каскадёров. Нина, как консультант по сценическому бою, должна была следить за безопасностью — проверять, правильно ли закреплены страховочные тросы, не перегружены ли актёры, соблюдают ли каскадёры технику падения. Она переоделась в рабочую одежду — удобные штаны, футболка, лёгкая куртка с множеством карманов, куда она рассовала блокнот, ручку, фонарик и маленькую аптечку (привычка, выработанная годами работы на площадках, где травмы случались чаще, чем хотелось бы). Волосы она собрала в тугой пучок. Никаких украшений, ничего болтающегося или цепляющегося. Максимальная функциональность. — Соколовская, — к ней подошёл Дэн Хенна, главный постановщик трюков, здоровенный новозеландец с бычьей шеей и удивительно мягким голосом. — Ты проверила мостки? — Проверила. Левая секция шатается. Я сказала плотникам подтянуть крепления. — Отлично. А тросы? — Тросы в порядке. Но я бы рекомендовала заменить карабины на третьем и пятом маршруте — старые выглядят потёртыми. Дэн кивнул и сделал пометку в своём планшете. Они сработались давно и хорошо — он уважал её мнение, она уважала его опыт. Это была профессиональная дружба, построенная на взаимном доверии и нескольких совместно предотвращённых катастрофах. Съёмки начались. Гномы (вернее, актёры в гриме гномов) выстроились на стартовой позиции. Каскадёры, изображавшие гоблинов, толпились на нижних ярусах декорации. Питер Джексон сидел за монитором и отдавал указания через мегафон. Нина стояла чуть позади него, готовая в любой момент вмешаться, если что-то пойдёт не так. — Мотор! Действие началось. Гномы побежали по мосткам, преследуемые гоблинами. Каскадёры выполняли падения, кувырки, прыжки. Нина следила за каждым движением, отмечая про себя: «Вот этот слишком далеко отклоняется назад, может потерять равновесие. Вот этот слишком быстро бежит, не успеет затормозить перед поворотом. Вот этот... стоп». — Стоп! — крикнула она, и её голос перекрыл шум съёмок. — Стоп, стоп, стоп! Джексон поднял руку, и всё замерло. Он обернулся к ней: — Что? — Вот тот парень, — Нина указала на каскадёра, который висел на тросе над пропастью декорации, — у него страховка перекручена. Если он дёрнется, карабин может расстегнуться. Питер прищурился, глядя на указанного каскадёра, потом кивнул: — Дэн, проверь. Дэн уже бежал к мосткам. Через минуту он подтвердил: страховка действительно была перекручена. Ещё одно движение — и каскадёр мог сорваться. — Хороший глаз, — сказал Джексон Нине. — Очень хороший глаз. — На то я и здесь, — ответила она спокойно. Съёмки возобновились. Инцидент был исчерпан, но Нина заметила, что актёры и каскадёры стали работать осторожнее. Они знали: если Соколовская что-то заметила — значит, это серьёзно. В обеденный перерыв она нашла Ричарда в трейлере. Он сидел перед зеркалом, и гримёрша как раз заканчивала накладывать ему шрамы — сегодня снимали сцены после битвы, где Торин должен был выглядеть израненным. Нина зашла, кивнула гримёрше и села на диванчик, вытянув ноги. — Ты спасла кому-то жизнь? — спросил Ричард, не оборачиваясь. Он, видимо, уже слышал о происшествии. — Преувеличиваешь. Просто заметила перекрученный трос. — «Просто заметила», — передразнил он. — Ты героиня, Нина. Признай это. — Я не героиня. Я просто хорошо делаю свою работу. — Она закрыла глаза и откинулась на спинку дивана. — Герои — это те, кто бегает по мосткам с мечами и сражается с гоблинами. — Торин Дубощит — герой, — сказал Ричард задумчиво. — Но я, Ричард Армитидж, всего лишь актёр, который носит парик и боится высоты. Нина открыла глаза и посмотрела на него: — Ты боишься высоты? Серьёзно? А как же все эти сцены на скалах, на мостках, на... — Я боюсь высоты, — подтвердил он. — Ужасно боюсь. Каждый раз, когда меня поднимают на тросах, я думаю, что умру. Но я делаю это, потому что Торин не боится. Торин идёт вперёд, несмотря ни на что. И я должен идти вперёд. — Это и есть храбрость, — тихо сказала Нина. — Не отсутствие страха. А умение действовать, несмотря на страх. Ричард встретился с ней взглядом в зеркале. Его глаза, те самые ярко-голубые, которые никакой грим не мог изменить, смотрели на неё с теплотой. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Я просто цитирую тебе твои же слова. Ты говорил это в интервью. Про Торина и про храбрость. — А, точно. — Он усмехнулся. — Иногда я сам себя цитирую и не замечаю. Вечером, когда съёмки закончились и они вернулись домой, Нина предложила продолжить тренировку. Ричард, несмотря на усталость, согласился. Они снова вышли во двор. Закат окрасил небо в розовые и золотые тона, океан вдалеке стал похож на расплавленное серебро. Нина снова взяла федершверт. — Сегодня утром я показывала тебе, как должен двигаться раненый Торин. Теперь давай попробуем вместе. Ты — Торин. Я — Азог. — Ты — Азог? — Ричард рассмеялся. — Ты ниже меня на голову и легче килограмм на тридцать. — Азог — это не размер. Азог — это угроза. Давай. Возьми меч. Ричард взял тренировочный меч. Он держал его правильно — Нина сама учила его хвату. Но его стойка была слишком открытой, слишком «актёрской» — ноги широко расставлены, корпус прямой, меч далеко от тела. Красиво для кадра, но смертельно в реальном бою. — Закройся, — сказала Нина. — Прижми локти к корпусу. Меч держи ближе. Ты не на сцене, ты в драке. Он поправил стойку. — Лучше. Теперь нападай. Он сделал выпад. Медленный, размашистый, предсказуемый. Нина легко ушла в сторону и обозначила укол в его незащищённый бок. — Ты мёртв. — Чёрт! — Ещё раз. И быстрее. Не думай о том, как это выглядит. Думай о том, чтобы попасть в меня. Они тренировались почти час. Солнце село, на небе высыпали звёзды. Во дворе зажёгся автоматический фонарь, залив траву холодным электрическим светом. Ричард взмок, его футболка прилипла к телу, но он не сдавался. Раз за разом он повторял выпад, укол, уход — и раз за разом Нина «убивала» его, указывая на ошибки. — Ты теряешь равновесие после выпада, — говорила она. — Не выбрасывай корпус вперёд. Выпад — это работа ног, а не падение. — Я не падаю, я атакую! — Ты падаешь. Атака — это контролируемое движение. Ты должен в любой момент мочь вернуться в защиту. Попробуй ещё. Наконец, на двадцать каком-то повторе, у него получилось. Выпад был достаточно быстрым, укол — достаточно точным, а возврат в защиту — достаточно резким. Нина не смогла контратаковать и отступила. — Вот! — воскликнула она. — Вот это оно! Ричард, тяжело дыша, опустил меч. По его лицу текли капли пота, но он улыбался — широкой, почти детской улыбкой. — Я сделал это? Правда? — Правда. — Нина подошла к нему и взяла за руку. — Ты почувствовал разницу? — Да. Это было... по-другому. Я не думал о том, как я выгляжу. Я думал только о том, чтобы попасть в цель. И это сработало. — Это и есть суть боя. Не красота. Эффективность. — Она сжала его руку. — Если ты будешь помнить это чувство, когда будете снимать сцену с Азогом, ты сделаешь её настоящей. Ричард посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом: — Знаешь, я иногда думаю: что бы я делал без тебя? — Снимался бы в мыльных операх, — легкомысленно ответила Нина. — Играл бы злодеев с усами. — Нет, серьёзно. Ты не просто мой партнёр. Ты — мой учитель. Ты делаешь меня лучше. Как актёра. Как человека. Нина хотела ответить что-то шутливое, но что-то в его голосе остановило её. Вместо этого она просто обняла его — крепко, прижимаясь всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце, как пахнет его кожа (солью, металлом, тем самым особенным запахом, который появляется после хорошей тренировки). — Ты сам делаешь себя лучше, — прошептала она. — Я только показываю дорогу. Они стояли так, обнявшись посреди ночного двора, под звёздами Южного полушария, и где-то вдалеке шумел океан. Нина думала о том, что этот момент — один из тех, которые она хотела бы запомнить навсегда. Вот так просто: он, она, ночь, тренировка, усталость, любовь. Без пафоса, без камер, без грима. Настоящая жизнь. Позже, когда они лежали в постели, обессиленные после тренировки, Ричард повернулся к ней и тихо спросил: — Если бы ты могла изменить что-то в этой истории... в истории Торина... что бы ты изменила? Нина задумалась. Вопрос был странным — он редко говорил о сюжете в таком ключе, предпочитая обсуждать технические детали роли. — Я бы не дала ему умереть, — сказала она наконец. — Но его смерть — это кульминация. Это искупление. Это завершение его арки. — Я знаю. — Она повернулась к нему лицом. — Я понимаю, почему Толкин написал именно так. И я понимаю, почему вы, сценаристы и актёры, следуете этому. Но я... я не согласна с тем, что искупление обязательно должно быть через смерть. Можно искупить ошибки и жить дальше. Исправлять их. Строить. Любить. Разве это не более сильный финал? Ричард молчал. Его лицо в полумраке спальни было задумчивым. — Ты мыслишь не как драматург, — сказал он. — Ты мыслишь как... как целитель. Как человек, который хочет исцелить, а не наказать. — Наверное. — Нина пожала плечами. — Я всегда считала, что смерть — это поражение. Даже если она красивая и героическая. Победа — это когда ты остаёшься жив и делаешь мир лучше. — Торин мог бы стать хорошим королём, — задумчиво произнёс Ричард. — Если бы выжил. Если бы преодолел свою гордыню и жадность. Он мог бы восстановить Эребор, объединить гномов, наладить торговлю с Дейлом и Лихолесьем. Он мог бы... — Он мог бы быть счастлив, — закончила Нина. Ричард вздохнул: — Толкин не верил в счастливые концовки для таких, как Торин. Трагические герои должны умирать. — Толкин не знал меня, — усмехнулась Нина. — Если бы я была там, в этой истории, я бы не дала ему умереть. Я бы встала между ним и Азогом и сказала: «Нет. Ты будешь жить. Ты будешь королём. Ты будешь счастлив. Потому что я так решила». Ричард рассмеялся — тем самым низким, раскатистым смехом, который она так любила. — Ты невозможна. — Я знаю. — Если бы существовал мир, где ты могла бы это сделать — я бы хотел в нём оказаться. Нина не ответила. Она лежала и смотрела в потолок, слушая, как дыхание Ричарда становится ровнее — он засыпал. А в голове у неё крутились странные мысли. Что, если бы она действительно могла попасть в ту историю? Не как зритель, не как консультант, а как участник? Что, если бы она могла встать рядом с Торином и изменить написанное? «Глупости, — сказала она себе. — Это просто кино. Просто сценарий. Просто работа. Ты устала, и у тебя разыгралось воображение. Спи». Она закрыла глаза и через несколько минут провалилась в сон. Ей снился дракон. Огромный, золотой, с глазами-углями, он летел над городом, и его тень накрывала дома, как крышка гроба. Она бежала по каким-то мосткам, которые рушились под ногами, и кто-то звал её по имени. «Нина!» — кричал голос, но она не могла понять, чей он. Ричарда? Торина? Или её собственный? Она проснулась в холодном поту в четыре утра. Ричард спал рядом, его рука лежала на её талии. Нина полежала немного, глядя в темноту, потом осторожно высвободилась и пошла на кухню — выпить воды. За окном занимался рассвет. Она не знала, что через три дня всё изменится. Что пиротехническая установка даст сбой. Что яркая вспышка вырвет её из этого мира и швырнёт в другой. Что все её мысли о Торине, все её разговоры с Ричардом о том, как спасти короля гномов, окажутся пророческими. Она просто стояла на кухне, пила воду и смотрела, как солнце поднимается над океаном. А где-то далеко, за гранью реальности, Гэндальф Серый уже чувствовал, что в ткани мира появляется новая нить.