Проявитель

      Рэнфилд не помнит, как оказался на полу.       Красный свет. Лужа проявителя под ладонью. Снимки Люси всё ещё раскачиваются над головой, но теперь он не смотрит на них. Он смотрит в дверной проём, где замер Дракула. Их тяжёлый разговор закончился, но тот не уходит.       Почему?       — Ты плачешь? — Голос Дракулы звучит тихо, без насмешки.       Рэнфилд трогает щёку. Мокрая. Упрямо и одновременно устало он отвечает:       — Нет. Проявитель пролил.       — Ты врёшь.       — Да.       Дракула поворачивается. В красном свете его лицо не смертельно бледное, а розовое, почти человеческое. Только глаза остаются чёрными дырами. Он смотрит на Рэнфилда, который сидит на полу, поджав колени, похожий на ребёнка, которого забыли забрать из детского сада.       — Встань.       — Не могу.       Дракула делает шаг. Второй. Он садится на корточки напротив. Рэнфилд чувствует его запах, в котором нет металла крови, нет разложения смерти, но есть нечто старое и сладковатое, похожее на аромат засохших между страницами столетней книги цветов.       — Я не трону тебя, — говорит Дракула. — Я не пью из тех, кто достаточно безрассуден, чтобы смотреть мне в глаза.       — Ты врёшь.       — Да.       Рэнфилд пытается засмеяться, но выходит не смех, а всхлип.       Дракула молча протягивает руку ладонью вверх. Рэнфилд смотрит на эту руку долго, как на чужую фотографию, которую надо осмыслить. На узловатых пальцах нет колец, даже того когтя, который всегда был при нём. Ногти удивительно — почему удивительно? — чистые и аккуратные. Кожа — как выбеленный пергамент, на вид тонка, но на самом деле почти неуязвима.       — Зачем тебе я? — спрашивает Рэнфилд. — Ты найдёшь свою Эльмину. Я же обещал помочь.       — Найду, — соглашается Дракула. — Но сейчас её нет. А ты есть.       — Я что, копилка твоей тоски?       — Ты — зеркало, в котором видно, каким я был до того, как научился не чувствовать.       Рэнфилд медленно поднимает свою руку. Та дрожит, когда он вкладывает её в ладонь Дракулы. Кожа вампира оказывается прохладной, но не ледяной, подобно камню, который всю ночь пролежал в тени, а утром его коснулось солнце.       Дракула не сжимает пальцы. Просто держит.       — Ты боишься, — констатирует он.       — Я говорил, что не боюсь тьмы.       Рэнфилд переводит дыхание. Он знает, что это совсем другое, но зачем-то упорствует. Он смотрит в глаза Дракулы — две тёмные дыры. Но если долго смотреть в них, начинаешь видеть не пустоту, а звёзды, которые утонули в глубине и больше не могут всплыть на поверхность.       — Я не знаю, как это — прикасаться к тому, кого боишься, — сдавшись, шепчет Рэнфилд.       Он не знает, как это — прикасаться к той, кого любишь.       — А ты попробуй.       Они сближаются, почти касаются лбами. Дыхание Рэнфилда оседает на губах Дракулы, но те не двигаются.       — Ни у кого из нас нет будущего, — говорит Рэнфилд.       — Знаю.       — И Люси не станет моей.       — Не станет.       — И Эльмина...       — Молчи. Оставь мне каплю надежды.       — Тогда зачем это? — Рэнфилд чувствует, как слёзы текут уже по-настоящему, по щекам, а не заливают эфемерно сердце. Он прикрывает глаза. Страха больше нет, но безнадёжность не уходит.       Дракула как в замедленной съёмке поднимает свободную руку и касается пальцами щеки Рэнфилда. Стирает слезу. Его прикосновение — проявитель, который проявляет не снимок, но само одиночество.       — Потому что сейчас, ты не один. И я не один.       Они замолкают. Красная лампа мигает. Один не обнимает другого. Просто сидит рядом, держит за руку, и это больше, чем оба получали за последние годы (века).       И они сидят так, пока проявитель не высыхает на полу, а красный свет не начинает казаться сносным. Может, час. Может, вечность. Но когда Рэнфилд открывает глаза, Дракулы уже нет. Остаётся только холодок на ладони и странное чувство, словно кто-то осторожно подшил дыру в груди, поставил крошечную заплатку, оставил свой неизгладимый след.       Руки кажутся каменными. Рэнфилд поднимает камеру и наводит на пустой проём.       Щёлк.       Он впервые за много лет ложится спать не в одиночестве.