Рыцарь, богиня и её олень

Они вышли на рассвете. Рассвет в Мангалибе был не таким, как в других местах. Небо здесь розовело не спеша, будто стеснялось своего цвета, а потом вдруг взрывалось золотом, ослепительным и щедрым, как пьяный купец, раздающий монеты налево и направо. Туман стелился по земле низко, цеплялся за камни, прятался в канавах, и казалось, будто деревня стоит в молоке — густом, сладком, чуть пахнущем хлебом и приходящим днём. Тревис ненавидел рассветы. Не потому, что они были некрасивыми — красивыми они были, сволочи, просто назло. А потому, что рассвет означал, что ночь кончилась, а вместе с ней — иллюзия покоя. Ночью можно было лежать, смотреть в потолок и делать вид, что ты ничего не должен. А днём надо идти, надо искать, надо отвечать на вопросы, на которые нет ответов. Надо жить. Он стоял на крыльце трактира, зевал, щурился на солнце и чувствовал, как по спине течёт холодный пот. Спал он плохо — по итогу остановился в самом трактире, потому что гостиниц в деревне не было, что было неудивительно, учитывая то, что сюда явно редко приходят путники. Так что спал он в комнате для работников, которую посчастливилось недорого снять на ночь, но кровать была продавленной, подушка пахла луком, а сквозь тонкую стену кто-то всю ночь громко и ритмично вздыхал. Тревис не был уверен, что именно там происходило, но подозревал, что ничего хорошего. Рюкзак висел на плече. Внутри — те же вещи, что и вчера, плюс краюха хлеба, которую сунул трактирщик («Дорога долгая, парень. Не помирай с голоду сейчас, а то мне потом честное имя заведения отмывать придётся»). Тревис хлеб взял. Еду не выкидывают. Это он запомнил ещё с тех времён, когда отец уходил в запой и в доме неделями не было ничего, кроме макарон и надежды. — Тревис! — раздался голос. Громкий, радостный, будто у человека, который выспался, нажрался и только что узнал, что выиграл в лотерею. — Ты уже здесь! А я думал, ты сбежишь. Чико вылетел из-за угла, как пробка из шампанского. На нём были те же лёгкие доспехи, тот же алый плащ, тот же меч на боку. Но сегодня он выглядел иначе. Во-первых, он был трезв — по крайней мере, Тревис на это надеялся. Во-вторых, в его глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, которые либо собираются совершить подвиг, либо просто находятся под чем-то. Тревис не мог определить. — Сбежать? — переспросил он. — Куда? Я даже не знаю, где нахожусь. Моя карта врёт, компас врёт, а местные жители, кажется, говорят на языке, который не предназначен для нормальных людей. — Это язык мангалибовцев, — серьёзно сказал Чико. — На нём говорят мудрецы. И пьяницы. Разница не всегда очевидна. — Я заметил. Они помолчали. К трактиру начали выползать остальные. Первым подошел Лайтнинг. Он шёл медленно, торжественно, как будто участвовал в похоронах собственного величия. Мантия его была застёгнута на все пуговицы, подол волочился по земле, собирая пыль и мелкие камешки. Лайтнинг смотрел прямо перед собой. Или сквозь всего остального. Или на облака. Тревис не знал. Он уже перестал пытаться понять, что происходит в голове у этого человека. — Доброе утро, — сказал Лайтнинг, проходя мимо. — Солнце ясное. Небо синее. Воздух влажный. — Ты что, описал погоду? — спросил Тревис. — Я описал реальность, — ответил Лайтнинг, не оборачиваясь. — Реальность всегда требует описания. Иначе она перестаёт существовать. — Это бред. — Это философия. — Бредовая философия. — Возможно. Но это моя бредовая философия. Лайтнинг отошёл в сторону, встал у столба, заложил руки за спину и уставился на горизонт. Тревис решил, что это его обычное состояние — стоять и смотреть. Может, он так энергию набирает. Может, просто экономит силы на разговоры. Следующим подошёл Дошик12. Торговец был нагружен, как вьючный осёл. За спиной — огромный рюкзак, из которого торчали свёртки, мешочки и непонятные предметы, похожие на части разобранного арбалета. На поясе — кошельки, фляги, ножи, амулеты, чётки, бубенцы. Он звенел при каждом шаге, как ёлочная игрушка, которую забыли убрать после Нового года. — Всё готово! — провозгласил Дошик. — Товар упакован, цены выставлены, совесть — по скидке. Можем выступать. — Какая совесть? — спросил Тревис. — У тебя её нет. — Это ты так думаешь, — Дошик хитро прищурился. — Я продал свою совесть три года назад. Но потом выкупил обратно. Со скидкой. Теперь она у меня вон там, в мешочке. Он похлопал по одному из свёртков. Свёрток издал глухой звук, похожий на вздох. — Там действительно совесть? — спросил Тревис. — А ты проверь, — Дошик улыбнулся. — Купи. Всего за пятьдесят серебряных. — У меня нет пятидесяти серебряных. — Тогда не проверяй. Живи в неведении. Оно дешевле. Дошик отошёл, встал рядом с Лайтнингом, поправил лямки рюкзака и начал что-то подсчитывать на пальцах. Шептал какие-то цифры. Тревис не вслушивался. Он боялся, что если услышит, то ему придётся платить. Потом подошла Марина. Она была маленькой, тихой, почти незаметной. На ней было то же простенькое платье, что и вчера, с длинными рукавами и кружевным воротничком. Волосы заплетены в косу. В руках — узелок с чем-то мягким и округлым. Тревис догадался, что это её запасы. — Пюре? — спросил он. — Пюре, — кивнула Марина. — И горошек. И немного хлеба. И три яблока. Яблоки — на всякий случай. Если кто-то захочет быть здоровым. — А если кто-то захочет быть счастливым? — Тогда пюре, — Марина улыбнулась. — Пюре делает счастливым. Проверено. Она села на крыльцо, положила узелок на колени и замерла. Смотрела на дорогу. На туман. На небо, которое уже успело порозоветь и теперь наливалось золотом. Её лицо было спокойным, почти сонным. — Ты не боишься? — спросил Тревис. — Чего? — Всего. Ведьмы. Путешествия. Неизвестности. Марина подумала. — Боюсь, — сказала она. — Но это нормально. Страх — это как пюре. Он согревает изнутри. А если страха нет — значит, ты уже мёртвый. Или дурак. Или богиня. Богини не боятся. Наверное. — Алиса — богиня, — сказал Чико, подходя ближе. — Ты думаешь, она не боится? — Не знаю, — Марина покачала головой. — Я её не видела. Но если она богиня, то должна быть храброй. Хотя иногда храбрые — самые трусливые. Просто они лучше скрывают это. Тревис хотел спросить, откуда она знает такие вещи, но передумал. Ответ, скорее всего, был бы ещё более странным, чем вопрос. Последним подошёл неизвестный Тревису парень. На нём был бархатный плащ с горностаевой оторочкой — в такую погоду, когда на улице плюс двадцать и ярко светило солнце, это выглядело нелепо. Перед собой он нёс корону — не на голове, а в руках, как будто это была какая-то реликвия. Он смотрел на всех сверху вниз, хотя ростом был чуть выше Марины. — Я Король Фэй, — сказал он, останавливаясь в центре. — Сын старосты этой деревни. Можете называть меня Ваше Величество. Или просто Король. Мне не жалко. — Привет, Фэй, — сказал Чико. — Ты готов? — Я всегда готов, — Фэй поправил плащ. — Но прошу обращаться ко мне подобающе. Я не простой смертный. Я — наследник древнего рода, хранитель традиций, будущий правитель Мангалиба. — Ты пойдёшь с нами? — спросил Тревис. — Разумеется, — Фэй кивнул. — Моё присутствие необходимо. Вы не знаете здешних земель, обычаев, где можно переночевать, а где вас ограбят и убьют так, как знаю я. Я буду вашим проводником, советником и, если потребуется, защитником. — У нас уже есть рыцарь, — сказал Чико, похлопав себя по мечу. — И архимаг. И торговец. И девочка с пюре. Зачем нам король? — Чтобы было красиво, — Фэй усмехнулся. — Короли всегда добавляют шарма. И пафоса. Без пафоса любое приключение превращается в обычный поход. А мы идём за истиной. Истина требует пафоса. — Истина требует жопы, — сказал Лайтнинг, не оборачиваясь. — Потому что к ней нужно идти. А жопа — это то, на чём мы сидим. Или ходим. Я запутался. Все замолчали. Лайтнинг не стал уточнять. — Ладно, — сказал Чико, хлопнув в ладоши. — Команда! Построиться! Сейчас я скажу важную речь. Он встал на крыльцо, поднял меч над головой. Меч согнулся. Чико не обратил на это внимания. — Друзья! — провозгласил он. — Товарищи! Мангалибовцы и гости столицы! Мы отправляемся в путь. Нас ждёт замок богини Алисы. Нас ждут испытания, опасности, возможно, смерть. Но нас ждёт и истина. Та самая, которую ищут все, но никто не может найти. Я не знаю, что это такое. Я не знаю, как она выглядит. Я не знаю, зачем она нам. Но я знаю одно: мы должны попытаться. — Зачем? — спросил Дошик. — Я мог бы остаться в трактире и продавать свои товары. Прибыль была бы больше. — Потому что, — Чико сделал паузу. — Потому что это интересно. А интерес — это единственная валюта, которая не обесценивается. — Чушь, — сказал Дошик. — Возможно, — Чико улыбнулся. — Но это моя чушь. И я готов за неё умереть. Или хотя бы потерять штаны как Кирилл. — Кирилл не с нами, — заметил Тревис. — Пока что. — Пока что, — согласился Чико. — Но он придёт. Они оба придут. Потому что без злодеев нет героев. Мир держится на балансе. Он спрыгнул с крыльца, поправил плащ и пошёл вперёд. Остальные потянулись за ним. Тревис замыкал шествие. Он смотрел на их спины — Чико, Лайтнинга, Дошика, Фэя, Марину — и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Не надежда — он давно разучился надеяться. Не радость — радость была слишком легкомысленной для такого дня. Что-то другое. Что-то, чему у него не было названия. Может быть, это и было началом истины. Не ответом, а просто ощущением, что ты не один. Что эти идиоты, с их мечами, мантиями, коронами и тарелками пюре, — они теперь его идиоты. — Чудаки, — сказал он тихо. — Настоящие чудаки. И пошёл за ними.

***

Они шли лесом. Лес был старым, густым, с деревьями, которые помнили времена, когда людей ещё не существовало. Стволы были толстыми, в наростах, покрытых мхом. Корни вылезали из земли, будто хотели убежать, да не смогли. Ветви переплетались над головой, образуя тёмный шатёр, через который с трудом пробивался свет. Воздух пах сыростью, прелыми листьями и чем-то сладким — может быть, грибами, может быть, просто временем. Чико шёл впереди, размахивал мечом и рассказывал легенды. — Эта богиня, — говорил он, — не такая, как другие. Другие богини — они важные, серьёзные, в золотых одеждах и с каменными лицами. А Алиса... она простая. Она любит пошутить. Иногда — пошло. Иногда — так, что уши в трубочку сворачиваются. — Мы заметили по псевдониму, — сказал Тревис. — Олений пенис, — мечтательно произнёс Чико. — Знаешь, почему она его выбрала? — Почему? — Потому что она любит оленей. И любит... ну, ты понимаешь. В общем, она такая. Её не осуждают. Богиню нельзя осуждать. — А если она делает что-то неправильное? — Богиня не может делать неправильно, — Чико пожал плечами. — Она может делать только то, что хочет. А то, что она хочет, и есть закон. — Удобная философия. — Очень, — Чико кивнул. — Я тоже так живу. Делаю что хочу. И называю это законом. — А если ты делаешь что-то глупое? — Значит, таков закон. Глупый, но закон. Лайтнинг, который шёл следом, издал звук, похожий на вздох. — Законы, — сказал он, — это всего лишь слова. Истина — за пределами слов. — Тогда зачем мы идём к богине? — спросил Дошик. — Она же говорит словами. — Она говорит тем, что есть, — ответил Лайтнинг. — Слова — только обёртка. — А что внутри? — Внутри — истина. Наверное. Они замолчали. Тревис шёл и думал о том, что в этом лесу слишком много звуков. Птицы пересвистывались, ветки трещали, под ногами хрустели сухие листья. Где-то вдалеке стучал дятел — или кто-то стучал в дверь. Тревис не был уверен. Марина шла в центре. Она несла свой узелок, смотрела по сторонам и иногда останавливалась, чтобы рассмотреть какой-нибудь цветок или гриб. — Это можно есть? — спрашивала она, показывая на очередной гриб. — Не знаю, — отвечал Чико. — Попробуй. — А если я умру? — Тогда мы закопаем тебя здесь и поставим памятник. «Здесь лежит девочка-пюрешка, которая умерла ради науки». — Ради вкуса, — поправляла Марина. — Ради вкуса, а не науки. — Какая разница? — Вкус важнее. Потому что вкус чувствуешь языком. А науку — головой. А голова иногда врёт. — Твоя голова врёт? — Всегда, — Марина улыбнулась. — Но я её прощаю. Она не стала есть гриб. Положила его в карман — на всякий случай. Король Фэй шёл последним. Он нёс корону на вытянутых руках, как священную реликвию, и периодически оглядывался, проверяя, не следит ли кто за ними. — Вы знаете, — сказал он, — в моей семье есть предание. Когда-то давно, в древние времена, мой предок был королём всей этой земли. Он правил мудро и справедливо. А потом пришли чужаки и отняли у него власть. С тех пор моя семья живём в Мангалибе и ждёт часа, когда сможем вернуть своё величие. — И когда этот час настанет? — спросил Тревис. — Когда истина будет найдена, — Фэй посмотрел на него. — Истина вернёт нам силу. — А если истина — это пюре? — Пюре? — Фэй поморщился. — Пюре не может быть истиной. Пюре — это еда. Еда не правит миром. — А что правит? — Деньги, — сказал Дошик. — Власть, — сказал Чико. — Страх, — сказал Лайтнинг. — Любовь, — сказала Марина. Все посмотрели на неё. — Любовь, — повторила она. — И пюре. Пюре — это тоже любовь. Потому что когда кто-то готовит для тебя пюре, он хочет, чтобы тебе было хорошо. А это и есть любовь. — Глупо, — сказал Фэй. — Умно, — сказала Марина. Они спорили ещё долго. Тревис не вслушивался. Он смотрел на деревья, на небо, на тропинку, которая вилась перед ними, и думал о том, что где-то там, впереди, ждёт богиня. Богиня с псевдонимом Олений пенис. Богиня, которая, по словам Чико, «озабочена, но добра». Богиня, которая, возможно, знает ответ. Или не знает. Или знает, но не скажет. Или скажет, но никто не поймёт. Тревис вздохнул и ускорил шаг. — Пошли, — сказал он. — Чего встали? — Мы не встали, — ответил Чико. — Мы думаем. — Думайте на ходу. — Мы не умеем. Мозги болтаются. — Тогда не думайте вообще. Просто идите. — А если мы заблудимся? — Мы уже заблудились, — сказал Лайтнинг. — Три часа назад. Сейчас мы идём по кругу. Все остановились. — Что? — спросил Чико. — Идём по кругу, — повторил Лайтнинг. — Вон тот камень с мхом мы уже проходили. И вон то дерево с дуплом. И вон те птицы, которые сидят на ветке, они сидели на этой же ветке, когда мы проходили мимо в первый раз. — Откуда ты знаешь? — спросил Дошик. — Я всё замечаю, — сказал Лайтнинг. — Вы просто не умеете смотреть. — И что нам делать? — Остановиться. Подумать. Или не думать. Я не знаю. Чико почесал затылок. Меч качнулся на боку. — Есть один способ, — сказал он. — Надо найти дерево, которое мы не проходили. — Как мы его найдём, если мы все деревья уже прошли? — спросил Тревис. — По запаху, — Чико понюхал воздух. — Свежие деревья пахнут иначе. — Они пахнут деревом, — сказал Дошик. — Все деревья пахнут деревом. — Нет, — Чико покачал головой. — Одни пахнут сосной, другие — берёзой, третьи — надеждой. Надо искать надежду. Марина подняла руку. — Вон там, — сказала она, указывая куда-то в сторону. — Я вижу просвет. — Где? — все уставились в указанном направлении. — Там, где солнце пробивается. За теми деревьями. — Это просто поляна, — сказал Фэй. — Может быть, — Марина пожала плечами. — А может быть, выход. Они пошли туда. Через десять минут лес кончился. Неожиданно, резко, будто кто-то отрезал его ножом. Перед ними раскинулась равнина — бескрайняя, зелёная, с редкими кустами и маленькими холмами, похожими на спины гигантских зверей, которые уснули много веков назад и до сих пор не проснулись. — Мы вышли, — сказал Чико. — Мы не вышли, — поправил Лайтнинг. — Мы просто перестали кружить. — Это уже победа, — Чико улыбнулся. — Маленькая, но победа. Он поднял меч. Меч согнулся. — Вперёд! — крикнул Чико. — К замку Алисы! К богине! К истине! — К пюре! — добавила Марина. — И к пюре! — согласился Чико. Тревис вздохнул и пошёл за ними. Он уже знал, что это путешествие будет долгим. И странным. И, возможно, бессмысленным. Но он был здесь. И эти люди — эти идиоты, эти чудаки, эти марионетки абсурда — были теперь его спутниками. — Пошли, — сказал он. — Чего встали? — Мы не встали, — ответил Чико. — Мы победили. — Ещё нет. — Но когда-нибудь — да. Тревис промолчал. Они шли по равнине, и солнце поднималось всё выше. Сзади оставался лес. Впереди — неизвестность. И где-то в этой неизвестности ждала богиня. С оленьим пенисом. С душой, полной пошлости и странной, необъяснимой доброты. С ответом, которого, возможно, не существовало. — Дураки, — сказал Тревис. — Мы все дураки. И улыбнулся.

***

Равнина встретила их ветром. Ветер был тёплым, сухим, пахнущим пылью и далёкими грозами. Он трепал волосы, задирал плащи, завывал в ушах, как голодный пёс, который никак не мог найти еду. Тревис щурился, вытирал пыль с лица и думал о том, что в его родном городе сейчас, наверное, идёт дождь. Скучный, мелкий, бесконечный дождь, от которого хочется пить чай и жалеть себя. Здесь же было не до жалости. Равнина казалась бесконечной. Трава — жёсткая, жёлтая, с редкими зелёными вкраплениями — шуршала под ногами, как старая газета. Холмы вдалеке напоминали волны, застывшие в тот самый момент, когда они собирались обрушиться на берег. Небо было высоким, бледно-голубым, с редкими облаками, похожими на клочья ваты. — Сколько нам ещё идти? — спросил Дошик, перекладывая рюкзак с одного плеча на другое. — По карте — около двух дней, — ответил Чико, разворачивая пергамент. Карта была старой, потрёпанной, с пятнами, похожими на следы от вина, и жирными разводами, оставленными неизвестно чем. — Если, конечно, мы не заблудимся. — А мы заблудимся? — спросил Фэй. — Обязательно, — Чико улыбнулся. — Мы же не можем путешествовать без приключений. Приключения — это наш хлеб. — Я предпочитаю настоящий хлеб, — сказал Дошик. — С маслом. И ветчиной. — Будет тебе ветчина, — пообещал Чико. — Когда найдём истину, я куплю тебе целый окорок. — А если истина не продаётся? — Тогда украду. — Тогда я пойду с тобой, — Дошик кивнул. — Воровать — это весело. И прибыльно. Марина шла впереди, немного правее Чико. Она несла свой узелок, смотрела по сторонам и иногда останавливалась, чтобы сорвать какой-нибудь цветок или погладить травинку. Тревис заметил, что она что-то шепчет — то ли молитву, то ли рецепт картофельного пюре. Губы её двигались беззвучно, а глаза были полуприкрыты, будто она видела что-то, чего не видели остальные. — О чём ты думаешь? — спросил он, поравнявшись с ней. — О доме, — ответила Марина. — О пюре. О том, что будет, когда мы вернёмся. — А если мы не вернёмся? Марина посмотрела на него. Её глаза были большими, синими, как небо над равниной. — Значит, там будет другой дом, — сказала она. — Другой пюре. Другая жизнь. Главное — не останавливаться. — Это что, философия? — Это надежда, — Марина улыбнулась. — Философия — для умных. А надежда — для всех. Она ускорила шаг, догнала Чико и что-то спросила у него. Тот засмеялся, покачал головой, что-то ответил. Тревис смотрел на них и чувствовал, как внутри шевелится что-то тёплое. Зависть? Нет. Зависть — это когда хочешь чужое. А он не хотел чужого. Он просто хотел так же легко разговаривать с людьми. Без надрыва, без бешенства, без этого вечного ощущения, что слова — это камни, которые ты кидаешь в стену, надеясь, что она рухнет. — Тревис, — окликнул его Лайтнинг. — Иди сюда. Тревис подошёл. Лайтнинг стоял у небольшого холма, смотрел вдаль, и его лицо было напряжённым. — Что там? — спросил Тревис. — Засада, — сказал Лайтнинг. — Я чувствую. — Чувствуешь или видишь? — Чувствую, — Лайтнинг постучал себя по виску. — Здесь. Где-то впереди. Магия. Злая. — Ведьма? — спросил Тревис. — Наверное, — Лайтнинг пожал плечами. — Или кто-то другой. Не важно. Важно, что нам нужно быть готовыми. Он повернулся и пошёл к остальным, чтобы предупредить. Тревис остался на месте. Он смотрел на равнину, на холмы, на небо, и чувствовал, как внутри поднимается тревога. Не страх — он научился не бояться. А именно тревога. Как перед экзаменом, который ты не сдашь, потому что ничего не учил. Как перед разговором с матерью, когда она говорит: «Сядь, мне нужно тебе кое-что сказать». — Блядь, — сказал он тихо и пошёл за Лайтнингом.

***

Засада была там, где и предполагалось — у подножия холма, с которого открывался вид на всю равнину. Лика стояла на вершине, заложив руки за спину, и смотрела на них сверху вниз. Ветер трепал её светлые волосы, раздувал платье, и она казалась статуей — красивой, опасной, почти божественной. Кирилл сидел рядом, на камне, и пытался зашить свои штаны. Да, он где-то нашёл штаны. Тревис не хотел знать, где именно. — Рыцарь, — сказала Лика, когда они подошли ближе. — Я ждала тебя. — А я думал, ты решила отступить, — ответил Чико, останавливаясь в нескольких шагах от холма. — Думал, ты передумала. — Ведьмы не передумывают, — Лика усмехнулась. — Ведьмы действуют. Или бездействуют. Но не передумывают. — А что ты делала всё это время? — Планировала, — Лика спустилась с холма. Её платье колыхалось, как знамя, которое некуда повесить. — Ждала подкрепления. Думала, как вас убить. Или не убить. Ещё не решила. — А пюре? — спросила Марина, выглядывая из-за спины Чико. — Ты ела пюре? Я могла бы приготовить. — Я не голодна, — отрезала Лика, но её взгляд на секунду смягчился. — И не нуждаюсь в твоей... благотворительности. — Это не благотворительность, — сказала Марина. — Это забота. Забота — это когда ты делишься едой, даже если тебя не просят. — Я ведьма, — Лика скрестила руки на груди. — Ведьмы не принимают заботу. Ведьмы её отнимают. — Тогда отними, — Марина протянула ей тарелку с пюре (откуда она её достала — оставалось загадкой). — Я не обижусь. Лика смотрела на тарелку. Смотрела на пюре. Смотрела на горошек, который зелёными глазками выглядывал из картофельной пены. — Ты странная, — сказала она. — Я знаю, — ответила Марина. — Но я хорошая. — Это не отменяет странности. — И не должно. Они смотрели друг на друга. Ведьма и девочка-пюрешка. И в этом взгляде было что-то важное. Что-то, чего Тревис не мог объяснить. Может быть, искра. Может быть, обещание. Может быть, просто усталость. — Кирилл, — сказала Лика, не оборачиваясь. — Надень штаны. — Я в штанах, — ответил гном. — Тогда надень ещё одни. — У меня нет вторых. — Тогда зашей дыру. — Я зашиваю, — Кирилл показал иголку с ниткой. — Но дыра большая. Как моя любовь к тебе. — Твоя любовь дырявая? — Как и твоя магия, — Кирилл улыбнулся. — Но мы всё равно вместе. Лика вздохнула. — Ладно, — сказала она, поворачиваясь к Чико. — Я даю вам час. — Что? — Чико опешил. — Час, — повторила Лика. — Бегите. Прячьтесь. Готовьтесь. Потом я нападу. — Зачем нам час? — Чтобы было честно, — Лика пожала плечами. — Я злодейка, но не беспредельщица. У меня есть кодекс. — Есть кодекс ведьм? — спросил Тревис. — Есть, — Лика кивнула. — Пункт первый: всегда давай врагу шанс. Пункт второй: штаны Кирилла — не твоя забота. — Я сам забочусь о своих штанах! — крикнул Кирилл из-за камня. — Ты их теряешь каждый день, — парировала Лика, не оборачиваясь. — Это стратегия! Врагу сложнее воевать, когда у него перед глазами мелькает гномья задница! — Это работает? — спросил Чико. — Пока нет, — признался Кирилл. — Но я верю в успех. Чико посмотрел на Лику. Потом на остальных. Потом на равнину, которая тянулась до горизонта, и на холмы, за которыми, возможно, было спасение. — Бежим, — сказал он. И они побежали.

***

Час пролетел как мгновение. Тревис никогда не думал, что час может быть таким коротким. Обычно час — это много. Час можно убить на кофе, на разговор, на бессмысленное листание ленты соцсетей. Но этот час был другим. Он был наполнен паникой, сбивчивым дыханием, топотом ног и стуком сердец, которые готовы были выпрыгнуть из груди. — Сюда! — крикнул Чико, указывая на небольшой овраг. — За камни! Они спрятались за огромными валунами, которые когда-то откололись от скалы и скатились вниз, чтобы стать единственным укрытием на много вёрст вокруг. — Я не могу больше бежать, — простонал Дошик, падая на землю. — Я торговец, а не спортсмен. — Ты будешь бежать, — сказал Чико. — Или тебя убьют. — Меня убьют в любом случае. Я еврей, пидорас и торговец. Это тройной риск. — Классное комбо, — сказал Кирилл, который почему-то бежал с ними, а не с Ликой. — Ты с нами? — спросил Тревис. — Я с Ликой, — ответил Кирилл. — Но она сказала, что я должен дать вам фору. Это кодекс. — А если она тебя убьёт за это? — Не убьёт, — Кирилл улыбнулся. — Она любит меня. Даже когда я без штанов. — Ты сейчас в штанах, — заметил Дошик. — Значит, она любит меня чуть меньше, — Кирилл снял штаны. — Так лучше. Чико перевёл дух. Он смотрел на холм, с которого они только что сбежали. Там, на вершине, всё ещё стояла Лика. Она не двигалась. Не колдовала. Просто стояла и смотрела на них, как кошка смотрит на мышей, которые пока что бегают, но обречены. — Она ждёт, — сказал Чико. — Чего? — спросил Тревис. — Не знаю, — Чико покачал головой. — Может быть, нашей ошибки. Может быть, нашей смелости. Может быть, просто сигнала. — Сигнала от кого? — От неё самой, — Лайтнинг, который всё это время молчал, поднял голову. — Она не уверена. Она хочет напасть, но что-то её останавливает. — Что? — Пюре, — Лайтнинг посмотрел на Марину. — Или не пюре. Может быть, просто усталость. — Ведьмы не устают, — сказал Кирилл. — Все устают, — ответил Лайтнинг. — Даже ведьмы. Особенно ведьмы. Тревис посмотрел на свои руки. Они дрожали. От страха? От усталости? От того, что он ввязался в эту авантюру, которая с каждой минутой казалась всё более безумной? — Чико, — сказал он. — А если она нас убьёт? — Тогда вы умрёте, — спокойно ответил Чико. — А я воскресну. И потом может быть умру снова. И так, пока не кончатся тела. — Что? — У меня ещё два тела осталось, — Чико показал три пальца. — Это третье. Если меня убьют, я вернусь. И так ещё два раза. А потом — нет. — А мы?… — А вы — одноразовые, — Чико улыбнулся. — Так что не умирайте, пожалуйста. Тревис хотел ответить, но не успел. Час кончился. Лика подняла руку, и с холма вниз, как лавина, покатилась армия. Пятьдесят призванных с помощью магии наёмников, вооружённых до зубов, с рёвом и свистом, с блеском клинков и топоров. Они были быстрыми, жестокими, не знающими пощады. — За мной! — крикнул Чико, выхватывая меч. Меч, как обычно, согнулся. — Твой меч сломан, — сказал Дошик. — Не сломан, — ответил Чико. — Гибок. Это преимущество. — Преимущество перед кем? — Перед теми, кто не умеет гнуться. Чико бросился вперёд. Навстречу пятидесяти наёмникам. С гнущимся мечом. С улыбкой на лице. С верой в то, что он победит. Или умрёт. И воскреснет. Или что-то ещё. Тревис смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал названия. Не страх. Не надежду. Что-то другое. Что-то, что заставляло его сжимать кулаки и бежать следом. — Чудаки, — сказал он. — Настоящие чудаки. И побежал.

***

Битва закончилась не победой — передышкой. Наёмники отступили с наступлением сумерек, унося раненых и убитых. Лика ушла последней — она стояла на холме, смотрела, а потом просто растворилась в темноте, оставив после себя запах озона и горечи. Кирилл, её гном, задержался на минуту, подобрал свои штаны (которые снова где-то потерял) и, натянув их на голое тело, пошёл догонять жену. — До завтра, — сказал он, не оборачиваясь. — Отдыхайте. Завтра будет хуже. — Спасибо за оптимизм, — с сарказмом ответил Дошик. — Это не оптимизм, — Кирилл скрылся в лесу. — Я вас предупреждаю. Тревис рухнул на землю, чувствуя, как каждую мышцу наполняет свинцовая усталость. Он не был героем. Он был обычным мужиком, который искал истину. Вместо этого он нашёл войну. Грязную, кровавую, бессмысленную. — Зачем я сюда ввязался? — спросил он у неба. Небо не ответило. Оно было чёрным, холодным, усыпанным звёздами, которые смотрели на него с тем же равнодушием, с каким смотрела Лика перед атакой. — Ты ввязался, потому что не хотел сидеть на месте, — сказал Лайтнинг, садясь рядом. — Это нормально. Люди ввязываются в глупости, когда им страшно. — Мне не страшно. — Врёшь. — Вру, — согласился Тревис. — Мне страшно. Я боюсь, что умру здесь. И никто не узнает, что я искал истину. — А что в этом страшного? — В том, что я умру не за что. Не за идею. Не за любовь. Не за друзей. Просто так. Потому что оказался не в том месте не в то время. Лайтнинг промолчал. Он смотрел на костёр, на языки пламени, которые лизали догорающие поленья. — Ты не умрёшь, — сказал он наконец. — Я не дам. — Ты не бог, — ответил Тревис. — Но я могу видеть будущее, — Лайтнинг повернулся к нему. — И я вижу, что ты доживёшь до конца. Какой бы ни была эта история, ты будешь в конце. — Откуда такая уверенность? — Видение, — Лайтнинг пожал плечами. — Короткое. Размытое. Но ты там был. Стоял на холме и смотрел на закат. — Один? — Не один, — Лайтнинг покачал головой. — С тобой были все. Даже те, кто не дожил. — Кто не дожил? — Тревис похолодел. Лайтнинг не ответил. Он встал, потянулся, и его тень, огромная и страшная, метнулась по земле, как испуганный зверь. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет трудный день. А послезавтра — ещё труднее. Он ушёл в темноту, оставив Тревиса одного у костра.

***

Чико не спал. Он сидел на камне, обхватив колени руками, и смотрел на звёзды. Рядом лежал его меч — сломанный, бесполезный, но он не мог его бросить. Слишком многое с ним было связано. — Не спится? — спросил Лайтнинг, подходя. — Не спится, — ответил Чико. — Думаю. — О чём? — О том, что будет завтра. О том, что будет послезавтра. О том, сколько ещё битв мы выдержим. — Мы выдержим много, — сказал Лайтнинг, садясь рядом. — Главное — не сдаваться. — Я не сдаюсь, — Чико покачал головой. — Я просто устал. — Это нормально. Уставать — нормально. Сдаваться — нет. Они замолчали. Где-то вдалеке ухал филин, где-то стрекотали сверчки. Ночь была тёплой, почти ласковой, как будто мир пытался загладить вину за дневную жестокость. — Лайтнинг, — сказал Чико. — М? — Ты говорил, что я уже умирал. Дважды. — Говорил. — Расскажи, — Чико повернулся к нему. — Я хочу знать. Как это было. Как я умер. Как ты меня спасал. Лайтнинг смотрел на него долго. Так долго, что Чико начал нервничать. — Хорошо, — сказал Лайтнинг. — Я расскажу.

***

— Это было давно, — начал Лайтнинг. — Лет десять назад, может, больше. Мы были детьми. Жили в соседних домах, часто играли вместе. — Я помню, — сказал Чико. — Но не всё, лишь обрывками. — Ты многое не помнишь, — Лайтнинг усмехнулся. — Потому что память живёт в теле. А когда тело меняется — память стирается. Не вся. Самое важное остаётся. Но детали — уходят. — Расскажи детали. Лайтнинг вздохнул. Его лицо стало чужим — старым, усталым, как будто он прожил не один десяток лет, а все сто. — Ты полез на скалу, — сказал он. — Чтобы достать птенца из гнезда. Птенец выпал. И ты упал. Сорвался с высоты трёхэтажного дома. Я нашёл тебя внизу. Ты был весь в крови. Глаза открыты, но не видят. Я подумал, что ты мёртв. — А я?… — Ты был мёртв, — Лайтнинг покачал головой. — Я не знал этого тогда. Думал, может быть, ещё жив. Потащил тебя к Дедсоусу. Дедсоус был магом, лекарем, колдуном. Он жил на окраине, в избе, из которой всегда шёл дым. Я думал, он может всё. Я ошибался. — Что сказал Дедсоус? — Он сказал: «Мальчик мёртв. Душа ушла. Ничего не поделаешь». А потом посмотрел на меня и сказал: «Но если хочешь, можешь попробовать вернуть». — Как? — Ритуал, — Лайтнинг полез за пазуху и достал маленький амулет — серебряный кружок с выцарапанными рунами. — Дедсоус дал мне это. И мазь. И слова, которые нужно говорить. Он сказал: «Ты будешь возвращать душу. Но не думай, что это легко. Каждый раз ты будешь терять частицу себя». — Ты потерял? — Да, — Лайтнинг кивнул. — Частицу себя. Частицу будущего, которое могло бы быть. Частицу покоя. Но ты ожил. Ты открыл глаза и сказал: «А где птенец?» — Я помню это, — Чико улыбнулся. — Не птенца. Но чувство. Что я что-то потерял. И что-то нашёл. — Ты потерял своё тело, — сказал Лайтнинг. — То, в котором родился. Оно разбилось. Дедсоус переселил твою душу в новое. Сказал, что это опасно. Что душа может привыкнуть. Что каждое новое тело — как новая обувь. Сначала жмёт, потом привыкаешь. Но если часто менять — сотрёшь в кровь. — Второй раз? — спросил Чико. — Второй раз был через пять лет, — Лайтнинг замолчал. — Ты связался с плохой компанией. С наёмниками. Они пообещали тебе золото и приключения. Я пошёл с тобой. — Что случилось? — Засада, — Лайтнинг сжал кулаки. — Их было много. Тебя зарезали на моих глазах. Я не успел. Но у меня уже была мазь. Я уже знал слова. Я вернул тебя снова. — И тело? — Второе тело сгорело. Вместе с теми, кто его убил. Дедсоус сказал, что у тебя осталось три попытки. Пять тел — предел. — Почему пять? — Потому что душа — это не резина, — Лайтнинг посмотрел на него. — Она может растягиваться, но не бесконечно. Каждое новое тело — это как ещё один слой. Пять слоёв — предел. Шестой — не выдержит. Душа рассыплется. — А почему только я? — спросил Чико. — Почему других нельзя воскрешать? — Других можно, — Лайтнинг покачал головой. — Но это сложнее. Душа обычного человека не готова к переходу. Она привязана к телу, к памяти, к тому, что было. Если её вырвать — она разорвётся. А твоя душа... твоя душа — особенная. — Чем? — Не знаю, — Лайтнинг пожал плечами. — Дедсоус говорил, что в твоём роду были маги. Или боги. Или кто-то ещё. Что твоя душа помнит больше, чем должна. Что она может переходить из тела в тело, не теряя себя. Но только пять раз. — А после пяти? — После пяти — пустота, — Лайтнинг посмотрел на звёзды. — Ты исчезнешь. Навсегда. — Но ведь я не умру? — Нет, — Лайтнинг покачал головой. — Но это хуже смерти. Смерть — это конец. А пустота — это отсутствие конца. Ты будешь и не будешь. Ничего не почувствуешь, не вспомнишь, не узнаешь. — А ты? — спросил Чико. — Что я? — Что ты почувствуешь, когда я исчезну? Лайтнинг не ответил. Он смотрел на звёзды, и его лицо было спокойным, таким спокойным, что Чико стало страшно. — Лайтнинг, — позвал он. — Я почувствую то, что чувствую сейчас, — сказал Лайтнинг. — Боль. Но я умею с ней жить. Он встал, отряхнул штаны. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет новый день. И новая битва. — Лайтнинг, — окликнул его Чико. — Что? — Спасибо. За то, что вернул меня… Дважды. — Не за что, — ответил Лайтнинг. — Ты бы сделал то же самое. — Сделал бы, — Чико улыбнулся. — Но у меня не получилось бы. Я не умею возвращать людей к жизни. — Умеешь, — Лайтнинг посмотрел на него сверху вниз. — Ты возвращаешь меня каждый раз, когда рядом. Это труднее, чем магия. Он ушёл в темноту, оставив Чико одного у камня. Чико сидел, обхватив колени, и думал о том, что он — не настоящий. Что его тело — чужое. Что его душа – неправильная. — Я — это я? — спросил он у звёзд. — Или я — это кто-то другой? Звёзды не ответили. Они сверкали, как глаза кошки, которая видит тебя, но не хочет показывать, что заметила. Чико лёг на траву, положил руки под голову и закрыл глаза. — Я — это я, — сказал он себе. — Каким бы ни было моё тело. Я — это я. Это было непонятно. Это было страшно. Но это было правдой. И этого было достаточно.

***

На следующее утро Тревис проснулся от крика. Он вскочил, не понимая, где находится, и несколько секунд просто хлопал глазами, пытаясь разогнать утреннюю муть. Лагерь был пуст. Костер догорел, оставив после себя кучку серого пепла и запах дыма. Рюкзаки валялись на траве. Меч Чико — сломанный, бесполезный — был воткнут в землю, как крест на могиле. — Чико? — позвал Тревис. Никто не ответил. — Лайтнинг? Дошик? Марина? Тишина. Тревис вскочил на ноги, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что-то случилось. Что-то плохое. Он знал это — чутьём, предчувствием, тем древним инстинктом, который остался у людей от тех времён, когда они жили в пещерах и боялись саблезубых тигров. Он побежал. Лес встретил его темнотой и холодом. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но Тревис не останавливался. Он бежал, пока не услышал голоса. — Держись! — кричал Лайтнинг. — Держись, слышишь?! — Я держусь! — ответил Чико. — Но сил почти нет! Тревис выскочил на поляну и замер. Чико стоял на коленях, прижавшись спиной к дереву. Его плащ был разорван, лицо в крови, и в груди торчала стрела. Наёмников вокруг не было — только Лайтнинг, который пытался вытащить стрелу, и Дошик, который держал руки Чико, чтобы тот не дёргался. — Что случилось? — крикнул Тревис, подбегая. — Засада, — ответил Дошик. — Они подкрались на рассвете. Мы отбились, но Чико... — Я в порядке, — сказал Чико. — Ладно, не в порядке в порядке, но живой. — Стрела глубоко, — сказал Лайтнинг. — Просто так не вытащить, но если оставить — умрёт от заражения. — Тогда сделай хоть что-нибудь! — Я пытаюсь. Лайтнинг достал нож. Чико зажмурился. — Ты будешь резать? — спросил он. — Придётся, — ответил Лайтнинг. — Без обезболивающего. — У нас есть обезболивающие? — спросил Дошик. — Нет. — Тогда дайте мне что-нибудь выпить, — сказал Чико. — Много. Очень много. Дошик протянул ему флягу с коньяком. Чико сделал большой глоток, поморщился, сделал ещё. — Готов? — спросил Лайтнинг. — Нет, — ответил Чико. — Но делай. Лайтнинг полоснул ножом. Чико закричал. Тревис отвернулся, зажимая уши. Через десять минут стрела была вынута. Кровь забилась из раны — чёрная, густая, пахнущая смертью. Лайтнинг прижигал рану, заматывал бинтами, шептал заклинания, которые не помогали. — Он выживет? — спросил Тревис. — Не знаю, — ответил Лайтнинг. — Если доживёт до вечера — да. Если нет — у него осталось ещё два тела. Они сидели на поляне, смотрели на раненого рыцаря, и молчали. Даже Дошик, который всегда что-то продавал или пересчитывал, затих.

***

Чико выжил. К вечеру у него поднялась температура, но рана начала затягиваться. Лайтнинг сидел рядом, менял повязки, поил отварами, шептал слова, которые Тревис не понимал. — Он будет жить, — сказал Лайтнинг, когда солнце начало садиться. — Откуда знаешь? — Видение, — Лайтнинг устало улыбнулся. — Размытое, короткое, но он там был. Стоял на холме и смотрел на закат. — Один? — С Алисой, — Лайтнинг покачал головой. — С богиней. Они держались за руки. — Они влюбятся? — спросил Тревис. — Не знаю, — Лайтнинг пожал плечами. — Я вижу только кусочки. Картинки. А что между ними — не моё дело. Он замолчал. Смотрел на Чико, на его лицо, бледное, испуганное, такое молодое. — Тревис, — сказал он. — Что? — Если я умру — не пытайтесь меня вернуть. — Почему? — Потому что меня некому вернуть, — Лайтнинг усмехнулся. — Дедсоус умер. Я не смогу воскресить себя. А других магов рядом нет. — Ты не умрёшь. — Все умирают, — Лайтнинг посмотрел на небо. — Рано или поздно. Важно не то, как ты умер, а то, как жил. — И как ты жил? — Неплохо, — Лайтнинг кивнул. — Я видел будущее. Я возвращал друга из мёртвых. Я пил отличное вино. Этого достаточно. Он встал, потянулся, и его тень снова метнулась по земле, как испуганный зверь. — Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет новый день. — И новая битва? — И новая битва, — Лайтнинг ушёл в темноту. Тревис остался один. С Чико, который бредил, с костром, который догорал, со звёздами, которые смотрели на него с небес. — Блядь, — сказал он тихо. — Блядь, блядь, блядь. Но он не ушёл. Он сидел у костра, подбрасывал ветки и думал о том, что, возможно, в этом мире есть что-то правильное. Даже если это правильное выглядит как дружба, которая началась в детстве, когда один мальчик полез на скалу за птенцом, а другой потащил его мёртвое тело, чтобы воскресить. — Дружба, — повторил он. — Какая странная штука. Он заснул под утро, когда небо начало светлеть. И ему снился сон. В этом сне он стоял на холме и смотрел на закат. Рядом с ним были все. Чико, Лайтнинг, Дошик, Марина, Кирилл, Лика, Фэй и ещё три человека, чьих имен он не знал. Они держались за руки и улыбались. Даже те, кто должен был ненавидеть друг друга. — Это просто сон, — сказал себе Тревис. — Это не сон, — ответила неизвестная девушка. — Это будущее. Которое может быть. Если вы не умрёте. — А если умрём? — Тогда будет другое будущее, — пожала она плечами. — Менее красивое. Более грустное. Но оно тоже будет. — А ты? — А я буду смотреть, — девушка посмотрела на него. — Я богиня. Я всегда смотрю. И жду. — Чего? — Чуда, — богиня улыбнулась. — Чуда, что вы выживете. Тревис проснулся. Рядом с ним сидел Чико и чинил свой меч. Сломанный, гнущийся, бесполезный. Но он его чинил. — Ты как? — спросил Тревис. — Живой, — ответил Чико. — Хорошо, — сказал Тревис. — Это хорошо. — Да, — Чико кивнул. — Это хорошо. Он улыбнулся. Улыбка была кривой, слабой, но настоящей. — Завтра мы идём дальше, — сказал он. — Завтра, — согласился Тревис. А сегодня была ночь. И звёзды. И костёр, который догорал, и тишина, в которой можно было услышать, как бьются сердца тех, кто ещё жив. — Спокойной ночи, Чико, — сказал Тревис. — Спокойной ночи, Тревис, — ответил Чико. Они не спали. Но это было неважно. Важно было то, что они были вместе. Тревис улыбнулся и закрыл глаза.