Альтернативная Часть 3. Выбор

Ночь после сцены в Министерстве стала самой длинной в жизни Гермионы Грейнджер. Она не спала ни минуты. Она лежала в своей постели, в своей квартире, и смотрела в потолок, на который падали дрожащие тени от ветвей дерева за окном, раскачиваемых зимним ветром. Снег снова пошёл — она видела это боковым зрением, — и крупные хлопья бесшумно бились в стекло, словно мотыльки, летящие на свет, которого не было. В комнате было темно, только уличный фонарь отбрасывал на стену мутное жёлтое пятно, и в этом пятне, как в кинематографе, прокручивалось одно и то же воспоминание. Его лицо. В толпе. В тот момент, когда она сказала: «Прости, ты прав. Это было ошибкой. Этого больше не повторится». Она закрывала глаза — и видела его. Открывала — и видела снова, уже на внутренней стороне век, уже в каждой тени, в каждом отблеске снега. Его глаза, светло-серые, прозрачные, которые она так хорошо изучила за три года, в ту секунду стали мёртвыми. Не холодными, не презрительными, не гневными — просто мёртвыми. Как будто внутри него выключили свет. Как будто он перестал дышать. Как будто то, что она сказала, было непростительным заклинанием, и оно достигло цели. Она перевернулась на бок, поджала колени к груди и обхватила подушку обеими руками. Сон не шёл. Мысли крутились по замкнутому кругу, как заезженная пластинка. Она анализировала, раскладывала по полочкам, пыталась найти оправдание своему поступку — и не находила. Она, Гермиона Грейнджер, всегда гордившаяся своей честностью, своей принципиальностью, своей смелостью, — она струсила. Просто струсила. Увидела толпу, увидела лицо Рона, увидела осуждающие взгляды коллег — и предала единственного человека, который видел её настоящую. Она вспомнила тот первый раз, когда он передал ей ключ в лифте. Вспомнила стакан воды, который всегда ждал её на тумбочке. Вспомнила таблетку аспирина — он где-то раздобыл магловский аспирин, потому что заметил её мигрени. Заметил! Он, Драко Малфой, который якобы презирал её, который якобы использовал её для «снятия напряжения», — он обращал внимание на такие мелочи, которых не замечал никто другой. Даже Рон за все годы их отношений не выучил признаков её головной боли. А Драко выучил. Она вспомнила его шёпот, почти неразличимый: «Кажется, я забыл, каково это — чувствовать тепло». Вспомнила, как её собственный голос, холодный и чужой, ответил: «Это просто дофамин, Малфой.». Она убила его в тот момент. Растоптала единственное признание, на которое он отважился. И он всё равно пришёл снова. И целовал её. В губы. Впервые. Смотрел на неё так, словно она была единственным источником света в его ледяном, полном ненависти мире. А она назвала их связь «ошибкой». Публично. При всех. Глядя ему в глаза. Гермиона села в постели. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Она вдруг поняла — с кристальной, беспощадной ясностью, — что всё, чем она жила последние три года, было построено на лжи. Лжи окружающим. Лжи самой себе. Она убеждала себя, что их встречи — это просто физиология, просто снятие стресса, просто зависимость, от которой нужно избавиться. Но это было не так. Уже давно — может быть, с самого начала, — это было любовью. Тёмной, изломанной, невозможной, но любовью. Она любила его. Любила его холодные глаза и редкую, едва заметную улыбку. Любила его острый ум и язвительные шутки. Любила его сломленность и его скрытую, запрятанную за семью замками нежность. Любила его так, что мысль о жизни без него была невыносима. И что она сделала с этой любовью? Растоптала. Побоялась осуждения людей, которые даже не были её друзьями — просто коллегами, просто знакомыми, просто толпой. Она пожертвовала Драко ради одобрения тех, кто через неделю забыл бы об этой сцене и переключился на другой скандал. Она предала его ради аплодисментов, которые никогда не грели. Гермиона встала с кровати и подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на заснеженную улицу. Снег всё падал — густой, беззвучный, равнодушный. Где он сейчас? Что он чувствует? Жив ли он вообще — тот Драко, которого она знала, или её слова убили что-то в нём окончательно? Она не знала ответов. Но она знала, что не может — не будет — сидеть сложа руки и ждать, пока всё решится само. Она уже потеряла слишком много времени, слишком много возможностей сказать правду. Хватит. С неё хватит страха. Хватит лжи. Хватит пряток. Она рывком отдёрнула штору, впуская в комнату холодный утренний свет. Рассвет только начинал пробиваться сквозь снеговые тучи — серый, тусклый, но всё же рассвет. Метафора, от которой она не стала отмахиваться. Сегодня всё изменится. Сегодня она начнёт всё сначала.

***

Министерство магии встретило её привычной утренней суетой. Сотрудники спешили по своим делам, совы сновали под потолком, разбрасывая письма и памятки, фонтан Магического Братства журчал как ни в чём не бывало. Всё было по-прежнему — и всё было другим. Гермиона шла через атриум, и ей казалось, что она видит мир сквозь какое-то новое, странное стекло. Как будто за одну ночь сместились все акценты, и то, что раньше казалось важным — карьера, репутация, мнение коллег, — теперь выглядело блёклым и несущественным. А то, что она прятала в тени, что считала постыдной тайной, — оно пульсировало внутри неё, требовало признания, рвалось наружу. Она не успела дойти до лифтов, когда дорогу ей преградил Рон Уизли. Он вышел из бокового коридора с таким видом, словно специально её ждал. Высокий, широкоплечий, в своей алой мантии, он выглядел… довольным. Это было первое, что она заметила. На его лице играла та самодовольная полуулыбка, которая всегда означала: «Я всё сделал правильно, я герой». Он шагнул к ней, раскрывая объятия, словно имел на это право. — Гермиона! — произнёс он, и его голос звучал почти радостно. — Я хотел тебя поймать. Вчера ты так быстро ушла… Я думал, мы могли бы поужинать. Отметить. Ну, знаешь, что всё наладилось. Она остановилась. Не отшатнулась, но и не сделала шаг навстречу. Просто стояла и смотрела на человека, с которым когда-то думала связать свою жизнь. И не чувствовала ничего. Вообще ничего. Только лёгкую, отстранённую грусть — как по чему-то, что умерло давно, а она только сейчас осознала это в полной мере. — Что наладилось, Рон? — спросила она ровно. — Ну, — он слегка смутился, но быстро вернул себе уверенный тон, — ты же сама сказала. «Это было ошибкой». «Этого больше не повторится». Ты признала, что я был прав. Значит, мы можем попробовать снова. Она сделала глубокий вдох. Медленный, осознанный. И почувствовала, как внутри неё что-то расправляется — долго сжатая пружина, которая наконец-то получила свободу. — Ты был прав? — переспросила она, и в её голосе зазвенел металл. — В чём, Рон? Ты устроил публичную сцену, ты унизил меня перед десятками людей, ты обвинил меня в том, о чём ничего не знаешь, и ты называешь это правотой? Он опешил. Явно ожидал не такого ответа. — Гермиона, я же волновался… — Ты не волновался, — перебила она. — Ты контролировал. Ты решил, что я твоя собственность, что моя жизнь должна быть прозрачной для тебя, что ты имеешь право требовать отчёта. Ты даже не спросил, Рон. Ты не спросил, есть ли у меня кто-то, счастлива ли я, что со мной происходит. Ты просто напал. — Но ты же сама сказала… — Я сказала то, что ты хотел услышать, — она шагнула ближе, и теперь они стояли почти вплотную. Глаза Рона расширились — он явно не узнавал ту покладистую Гермиону, с которой привык иметь дело. — Я сказала это, потому что испугалась. Потому что на меня смотрели десятки глаз, и я повела себя как трусиха. Но это была неправда, Рон. Слышишь? Неправда. Она замолчала, переводя дыхание. Вокруг них уже начали собираться люди — проходящие мимо клерки замедляли шаг, делали вид, что роются в бумагах, а на самом деле ловили каждое слово. Но Гермионе было всё равно. Впервые за три года ей было всё равно, кто что подумает. — Тот, с кем я встречалась, — сказала она, и её голос разнёсся по атриуму, отражаясь от мраморных стен, — он не «ошибка». Он единственный человек, который видел меня настоящую. Которая устала. Которая сломана. Которая не железная Золотая Девочка, а просто живая женщина. И я не откажусь от него ради твоего одобрения. Ни ради твоего, ни ради чьего-либо ещё. Рон молчал, ошарашенный. Его веснушчатое лицо побледнело, а челюсть слегка отвисла. Он явно пытался переварить услышанное и не мог. — Кто он? — выдавил он наконец. — Ты мне хоть это скажешь? — Когда-нибудь, — ответила она. — Когда ты будешь готов услышать. А сейчас — прощай, Рон. Она развернулась и пошла прочь. Он не пытался её остановить. И она не обернулась.

***

Джинни ждала её у выхода из атриума. Гермиона поняла это, как только увидела знакомую рыжую голову, маячившую у фонтана. Джинни стояла, скрестив руки на груди, и лицо у неё было напряжённое — смесь тревоги и решимости. Явно кто-то из коллег уже доложил ей о сцене с Роном. — Нам нужно поговорить, — сказала Джинни, когда Гермиона поравнялась с ней. — Нужно, — согласилась Гермиона. Они вышли из Министерства через главный вход и остановились на заснеженной улице, в небольшом скверике, где не было прохожих. Снег здесь лежал нетронутым, белым и чистым, и солнце, наконец пробившееся сквозь тучи, заставляло его искриться. Джинни смотрела на Гермиону с непонятным выражением — то ли с осуждением, то ли с сочувствием. — Ты сказала Рону, что он тебе больше никто, — произнесла Джинни. — Я слышала. И я рада — честно, он вёл себя как идиот. Но я хочу знать правду. У тебя кто-то есть. И это не просто «кто-то», так? Это серьёзно. Это то, что ты скрывала от меня месяцами. Может, годами. Гермиона глубоко вдохнула морозный воздух. Он обжёг лёгкие, но это было приятное, очищающее чувство — как глоток ледяной воды после долгой жажды. Вот он, момент истины. Сейчас или никогда. Если она солжёт Джинни — она солжёт самой себе. И тогда всё, что она решила сегодня ночью, пойдёт прахом. — Да, — сказала она, глядя подруге прямо в глаза. — У меня есть кое-кто. Уже три года. И я люблю его. — Почему ты не говорила? — голос Джинни дрогнул. — Я же твоя лучшая подруга, Гермиона! Я бы поняла! Я бы… — Это Драко Малфой. Имя упало, как камень в воду. Тишина после него была оглушительной. Джинни замерла, и её лицо, только что полное сочувствия, сначала окаменело, а потом исказилось — не злостью, нет, а каким-то недоверием, почти ужасом. — Что? — выдохнула она. — Малфой? Ты шутишь? — Я не шучу. — Малфой! — повторила Джинни, и её голос зазвенел. — Пожиратель Смерти, Гермиона! Тот, кто хотел убить Дамблдора! Тот, чья семья чуть не угробила Гарри! Тот, кто… — Кто был шестнадцатилетним запуганным мальчиком, которому угрожали смертью его же семьи, — перебила Гермиона, и её голос был спокойным, но твёрдым. — Кто не убил Дамблдора. Кто не выдал нас в поместье Малфоев, хотя узнал. Кто три года живёт как изгой, расплачиваясь за преступления, совершённые не им. Да, Джинни. Я люблю его. Джинни отшатнулась. На её глазах выступили слёзы — злые, горячие. — Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты понимаешь, что если кто-то узнает… — Я больше не прячусь, — сказала Гермиона. — Я устала прятаться. Я устала врать. Я устала делать вид, что я та самая Золотая Девочка, которая всегда всё делает правильно. Я не она, Джинни. Я живой человек, который имеет право любить того, кого выбрало сердце. И если ты не можешь это принять, я пойму. Джинни молчала. Снежинки падали на её рыжие волосы, на ресницы, и таяли, смешиваясь со слезами. Гермиона стояла и ждала. Ей было больно — терять Джинни было страшно, почти так же страшно, как терять Драко, — но она знала, что это её выбор. И она его сделала. — Я не знаю, что сказать, — прошептала Джинни наконец. — Я не знаю, смогу ли я это принять. Мне нужно время. — У тебя есть время, — тихо ответила Гермиона. — Я не исчезаю. Я всё ещё твоя подруга. Но он — часть моей жизни. И если ты захочешь когда-нибудь узнать, почему я его полюбила, я расскажу. Джинни не ответила. Она развернулась и ушла, оставляя на снегу цепочку следов. Гермиона смотрела ей вслед, и в груди было горько и светло одновременно. Она потеряла одну из самых близких подруг. Но она обрела себя.

***

Отыскать Драко оказалось непросто. Квартира в Ист-Энде встретила её тишиной и холодом. Она пришла туда через час после разговора с Джинни, надеясь — глупо, отчаянно, — что он будет там. Что он ждёт. Что они смогут поговорить. Но когда она открыла дверь своим ключом, её встретила пустота. Мебель была накрыта белыми чехлами. Подоконник покрыт тонким слоем пыли. Стекла замёрзли изнутри. Было очевидно, что здесь никто не был несколько дней — может быть, с того самого вечера, когда он ушёл. Она стояла посреди комнаты и чувствовала, как сердце сжимается от страха. Он исчез. Он решил, что всё кончено, и исчез. Что, если она опоздала? Что, если он уже покинул страну? Что, если её вчерашние слова стали для него последней каплей, и теперь он где-то далеко, без палочки, без магии, без неё? Она проверила ящики стола, заглянула в шкаф. Пусто. Только её книга — «Критика чистого разума» Канта — лежала на подоконнике, одинокая и нетронутая. Он не забрал её. Почему-то это напугало её сильнее всего. Если он не забрал книгу — значит, он не собирался возвращаться. Значит, он вычеркнул их историю из своей жизни полностью. Гермиона схватила книгу и, не раздумывая больше ни секунды, аппарировала к воротам поместья Малфоев. Она не была здесь много лет — с тех пор, как её, грязную и измученную пытками, выводили отсюда под руки Гарри и Рон. Воспоминания нахлынули сразу, как только она увидела кованые ворота с гербом в виде змеи. Холод, пробежавший по спине, был почти физическим. Но она заставила себя стоять прямо. Она не та испуганная девушка, какой была тогда. И сюда она пришла по собственной воле. Ворота открыла эльфийка — старая, сморщенная, в аккуратной наволочке. Гермиона подавила привычный порыв возмущения и просто попросила доложить о ней хозяйке. Через десять минут она уже стояла в гостиной Малфой-мэнора — огромной, мрачной комнате с высокими потолками и портретами предков на стенах. И перед ней, прямая, как струна, в безупречном тёмно-синем платье, стояла Нарцисса Малфой. Она изменилась — постарела, осунулась, в волосах прибавилось седины, — но всё равно оставалась величественной, как и прежде. Её глаза, такие же светло-серые, как у сына, смотрели на Гермиону без враждебности, но и без тепла. Скорее, с усталым любопытством. — Мисс Грейнджер, — произнесла она, и её голос, тихий и мелодичный, эхом отразился от стен. — Неожиданный визит. Чем я обязана? — Миссис Малфой, — Гермиона заставила себя не отводить взгляд. — Я пришла, чтобы поговорить о вашем сыне. Нарцисса медленно опустилась в кресло у камина. Пламя играло на её бледном лице, отбрасывая причудливые тени. — О моём сыне, — повторила она. — И что же героине войны нужно от Драко? — Я люблю его, — сказала Гермиона просто. — И я знаю, что причинила ему боль. Я хочу всё исправить. Вы знаете, где он? Нарцисса долго молчала, изучая её. Затем её губы тронула едва заметная, грустная улыбка. — Значит, это были вы, — сказала она. — Та женщина, из-за которой мой сын то уходил из дома по вечерам, как окрылённый, то возвращался с лицом мертвеца. Та, которую он никогда не называл по имени, но о которой я догадывалась. Та, ради которой он… — она сделала паузу. — Вы знаете, что он уничтожил свою палочку? — Что?! — Гермиона вздрогнула. Этого она не ожидала. Уничтожил палочку? Драко, чистокровный волшебник, для которого магия была частью его сути? — Три дня назад, — сказала Нарцисса. — Он пришёл ко мне и сказал: «Мама, я больше не могу. Я уезжаю. Я не хочу быть волшебником. Я не хочу быть Малфоем. Я не хочу быть никем». Он говорил о какой-то ошибке. О том, что всё было зря. Я никогда не видела его таким сломленным. Даже после войны. У Гермионы перехватило дыхание. Значит, это правда. Её слова — её публичное отречение — разрушили его до такой степени, что он решил отказаться от самого себя. От всего, кем он был. Она опустила голову, пытаясь справиться с подступившими слезами. — Я должна увидеть его, — сказала она. — Пожалуйста. Где он? Нарцисса поднялась с кресла и подошла к окну. Снег за стеклом падал так же беззвучно, как и везде. — Он в нашем старом охотничьем домике, в Шотландии, — сказала она. — Готовится к отъезду. Через три дня он улетает в Канаду. К каким-то дальним родственникам моего покойного мужа — родственникам, о которых никто не знал. Он не хочет, чтобы его нашли. — Я найду его, — сказала Гермиона. Нарцисса повернулась к ней, и на её лице отразилась целая гамма чувств: сомнение, тревога, надежда. — Если вы действительно любите его, — сказала она, — не причините ему новую боль. Он больше не выдержит. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Я не причиню. Она уже собиралась уходить, когда Нарцисса окликнула её: — Мисс Грейнджер. Если вам удастся… если вы вернёте его к жизни… я буду вам благодарна. Гермиона кивнула и вышла. У ворот она трансгрессировала обратно в Лондон. Ей нужно было написать письмо.

***

Она писала его всю ночь. Листы пергамента летели в корзину один за другим. Она начинала, зачёркивала, рвала, начинала снова. Слова казались то слишком пафосными, то слишком сухими, то недостаточно честными. Ей нужно было сказать всё — и не сказать ничего лишнего. Ей нужно было, чтобы он поверил. Ей нужно было, чтобы он понял: это не жалость, не чувство вины, не очередная попытка использовать его для снятия стресса. Это любовь. Простая, страшная, всепоглощающая любовь, которую она наконец-то перестала отрицать. Под утро, когда за окном посерело небо, она закончила. Перечитала написанное. И, не дав себе времени на сомнения, запечатала письмо в конверт и отправила его с совой. Письмо было таким: «Драко. Я не знаю, прочитаешь ли ты это. Возможно, ты выбросишь конверт, не открывая. Возможно, сожжёшь. Я пойму. Я это заслужила. Но я должна попытаться. Три года назад я заключила с тобой сделку. Никаких чувств. Никаких поцелуев в губы. Никаких личных разговоров. Я думала, что это будет просто — прийти, получить разрядку, уйти. Я думала, что смогу контролировать это. Я ошибалась. Я ошибалась с самого начала, потому что ты никогда не был для меня просто телом, просто способом снять напряжение. Ты был единственным человеком, который видел меня — настоящую. Не Золотую Девочку, не героиню войны, не символ. Просто уставшую, сломанную женщину, которая иногда хочет кричать, иногда — плакать, а иногда — просто молчать, зная, что рядом кто-то есть. Ты помнишь тот вечер, когда я впервые заснула в квартире? Ты сидел в кресле и смотрел на меня. Я проснулась и увидела твоё лицо. В тот момент я поняла. Поняла, что всё, во что я себя заставляла верить, — ложь. Поняла, что ты мне не безразличен. Поняла, что я пропала. Но я испугалась. Я так привыкла бояться — бояться чужого мнения, бояться осуждения, бояться потерять свою драгоценную репутацию, — что я даже себе не решалась признаться в том, что чувствую. А потом ты сказал: "Кажется, я забыл, каково это — чувствовать тепло". И я должна была ответить: "Я тоже". Должна была обнять тебя и сказать, что ты тоже даёшь мне тепло. Что эта проклятая квартира была единственным местом, где я могла дышать. Где я могла быть собой. Где я могла быть с тобой. Но вместо этого я сказала: "Это просто дофамин". Я видела, как ты закрылся. Видела, как между нами выросла стена. И я ничего не сделала. Прости меня за это. Я струсила. В Министерстве, когда Рон устроил ту сцену, на меня смотрели десятки людей, и я струсила. Я сказала то, чего они ждали от меня. Я назвала тебя ошибкой. Я предала тебя, глядя тебе в глаза. Это самое подлое, что я когда-либо делала. И я знаю, что словами этого не исправить. Но я должна была сказать тебе правду, хотя бы сейчас. Ты не ошибка. Ты единственное настоящее, что у меня было за эти три года. Ты — тот, ради кого я готова отказаться от всего. От карьеры. От репутации. От друзей, если они не смогут принять мой выбор. Я не знаю, где ты сейчас. Я знаю только, что ты уезжаешь. Я знаю, что ты уничтожил палочку. Я знаю, что я, возможно, опоздала. Но я всё равно скажу это: я люблю тебя. Я люблю тебя, Драко Малфой. Я люблю тебя уже давно — может быть, с того самого дня, когда ты передал мне ключ в лифте. Может быть, ещё раньше. Я просто была слишком глупа и слишком труслива, чтобы это признать. Я ухожу из Министерства. Сегодня. Я больше не хочу жить чужой жизнью и соответствовать чужим ожиданиям. Я хочу жить своей жизнью. И я хочу прожить её с тобой. Завтра, на рассвете, я буду ждать тебя на холме над Хогсмидом. Ты знаешь это место — мы проходили мимо него на пятом курсе, когда ты ещё мог смотреть на меня без ненависти, а я на тебя — без страха. Я буду ждать весь день, до заката. Если ты не придёшь, я пойму. Я приму это как наказание, которое заслужила. Но если в тебе осталась хоть капля того тепла, о котором ты говорил тогда, — приди. Я больше не прячусь. Я выбираю тебя. Гермиона. P.S. Я уничтожила свою палочку сегодня утром. Я не знаю, восстановят ли её когда-нибудь. Мне всё равно. Магия никогда не была тем, что делало меня мной. А ты — был». Холм над Хогсмидом встретил её ледяным ветром и ослепительным солнцем. Она пришла за час до рассвета и заняла свой пост на старом, замшелом валуне, который служил ей скамьёй в те редкие дни после войны, когда ей удавалось вырваться сюда одной. Место и правда было особенным — отсюда открывался вид на всю долину, на деревню с её игрушечными домиками, на чёрный контур Запретного леса, на далёкие, убелённые снегом вершины гор. Летом здесь было зелёно и ветрено, сейчас — бело и тихо. Только ветер гудел в голых ветвях старого дуба, да снег хрустел под ногами, когда она переступала с места на место, пытаясь согреться. Она оделась по-магловски — тёплый пуховик, вязаная шапка, перчатки. Её палочка, аккуратно сломанная пополам, лежала в кармане — холодная, бесполезная, но почему-то дающая спокойствие. Она сделала это сегодня утром, перед тем как аппарировать сюда в последний раз. Просто взяла и сломала. Без пафоса, без прощальных речей. Она не знала, навсегда ли отказалась от магии или когда-нибудь купит новую палочку. Сейчас это не имело значения. Сейчас имел значение только он. Она ждала. Солнце поднялось над горами, заливая долину золотым светом. Снег заискрился, засиял, и на мгновение стало почти тепло — или ей это показалось. Она сидела на валуне, обхватив колени руками, и смотрела на тропинку, ведущую от деревни. Там никого не было. Пока. Она ждала. В голове крутились обрывки мыслей. Что, если он не прочитал письмо? Что, если Нарцисса не передала его? Что, если он прочитал, но не поверил? Что, если он уже улетел? Она гнала эти мысли. Нельзя поддаваться. Она обещала ждать до заката. И она дождётся, даже если он не придёт. Даже если придётся сидеть здесь в темноте и холоде, пока луна не взойдёт над горами. Она должна была дать ему этот шанс. И себе. Солнце поднялось выше. Тени стали короче. Где-то в долине залаяла собака. Ветер стих, и наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только зимой в горах. Она ждала. К полудню начало казаться, что время остановилось. Каждая минута тянулась, как час, каждый час — как вечность. Она продрогла до костей, несмотря на тёплую одежду. Пальцы в перчатках онемели, нос замёрз. Она вставала, прохаживалась, делала несколько кругов вокруг валуна, снова садилась. Смотрела на тропинку. Никого. Она вспоминала. Их первую встречу в квартире — как он стоял у окна, не оборачиваясь. Их первый поцелуй в губы — солёный от слёз и крови. Его шёпот про тепло. Стакан воды и таблетку аспирина. Книгу, которую он не выбросил. Всё это было доказательством — он любил её. Он просто не мог говорить об этом словами. И она тоже не могла. Но теперь она сказала. Теперь всё зависело от него. После полудня небо начало затягивать облаками. Снег пошёл снова — мелкий, колючий, совсем не такой красивый, как ночью. Ветер усилился. Гермиона натянула шапку пониже и продолжала смотреть на тропинку. Она не уйдёт. Она обещала. А потом, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая облака в розовый и золотой, она увидела фигуру. Маленькая, тёмная точка на белом склоне холма. Она двигалась медленно — то ли из-за глубокого снега, то ли из-за неуверенности. Гермиона замерла, боясь дышать. Точка росла, приобретала очертания — высокий силуэт в тёмном магловском пальто, светлые волосы, выбивающиеся из-под шарфа. Это был он. Она встала с валуна. Ноги затекли и почти не слушались, но она заставила себя стоять прямо. Он приближался, и вот уже она могла разглядеть его лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, словно не спал несколько ночей. Словно его что-то грызло изнутри. Словно он сам до конца не верил, что пришёл сюда. Он остановился в нескольких футах от неё. Они стояли лицом к лицу на заснеженном холме, и ветер трепал их волосы, и снег падал им на плечи, и мир вокруг был бесконечно тихим и бесконечно огромным. И в этом мире были только они двое. — Я получил твоё письмо, — сказал он. Голос был хриплым, словно он тоже долго молчал. — Я рада, что ты здесь, — ответила она. — Я не знаю, зачем я пришёл, — он отвёл взгляд. — Я не знаю, верю ли я тебе. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь поверить. — Я понимаю. — Ты уничтожила палочку? — он снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — недоверие, смешанное с надеждой. — Да, — она достала из кармана две половинки и показала ему. — Я сделала это сегодня утром. Я не знаю, восстановлю ли я её когда-нибудь. Это зависит от тебя. Он молчал. Ветер бросил ему в лицо горсть снега, но он даже не поморщился. Просто стоял и смотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, словно пытался найти в её лице ответы на все вопросы. — Ты написала, что любишь меня, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что будет, если кто-то узнает? Твои друзья-гриффиндорцы отвернутся от тебя. Твоя карьера в Министерстве закончится. Ты станешь изгоем, Грейнджер. Как я. — Они уже отвернулись, — сказала она спокойно. — Рон думает, что я предала его. Джинни в ярости и, возможно, не будет со мной разговаривать ещё долго. Но мир не рухнул. Я всё ещё здесь. Я всё ещё дышу. — Ты пожалеешь, — сказал он, и в его голосе была не угроза, а усталость. — Через месяц, через год ты поймёшь, что я того не стою. Что я сломан. Что у меня нет будущего. Что я всё ещё ношу эту проклятую Метку и всегда буду её носить. — Я тоже сломана, — ответила она. — Я ношу свои шрамы. Ты видел их — тот, что на рёбрах. Они не исчезнут. Мы оба сломаны, Драко. Но я не хочу ломаться в одиночестве. Давай ломаться вместе. Он не ответил. Ветер усилился, и снег повалил гуще. Где-то вдалеке, в Хогсмиде, зажглись первые огни — тёплые, жёлтые, уютные. А они всё стояли друг напротив друга на продуваемом всеми ветрами холме, и между ними было расстояние в несколько футов, которое могло стать как пропастью, так и мостом. — Я боялась, — сказала она тихо. — Всю свою жизнь я боялась. Боялась не соответствовать ожиданиям. Боялась подвести тех, кто в меня верил. Боялась осуждения. И я позволила этому страху управлять мной. Я потеряла себя. Я стала тенью той Гермионы, которой когда-то была. Но рядом с тобой я снова становилась живой. Рядом с тобой я была собой — злой, уставшей, страстной, настоящей. И я больше не хочу терять это. Я больше не хочу терять тебя. — Ты назвала меня ошибкой, — сказал он, и её сердце сжалось от боли в его голосе. — Перед всеми. Ты смотрела на меня и говорила, что я ошибка. — Я знаю, — она не стала оправдываться. — Это была самая большая ложь, которую я когда-либо произносила. Ты не ошибка. Ты — лучшее, что со мной случилось. Ты — единственный, кто видел меня без маски. Ты — тот, с кем я хочу просыпаться и засыпать. И я знаю, что словами этого не исправить. Я знаю, что ты, возможно, никогда не сможешь мне доверять так, как раньше. Но я здесь. Я буду здесь столько, сколько потребуется. Он медленно, очень медленно сделал шаг к ней. Ещё один. Снег скрипел под его ботинками. Они стояли теперь так близко, что она чувствовала запах его одеколона — тот самый, цитрусовый, с нотками мяты. Она видела снежинки, запутавшиеся в его ресницах, и пар от его дыхания, и крошечный шрам на левой брови, которого она раньше не замечала. — Ты правда уничтожила палочку? — спросил он снова. — Правда, — она протянула ему обе половинки. Он взял их. Подержал на ладони — две деревяшки, которые когда-то были инструментом, связывавшим её с магическим миром. Затем достал из кармана что-то своё — тёмное, обугленное. Остатки его собственной палочки. — Я сжёг её в камине, — сказал он. — Три дня назад. Думал, что так будет проще. Что без магии я перестану быть Малфоем. Перестану быть Пожирателем. Перестану быть проблемой. — Ты никогда не был проблемой, — сказала она. — Ты был ответом. Просто я была слишком глупа, чтобы это понять. Он поднял на неё глаза, и она увидела в них то, чего не видела никогда раньше. Слёзы. Драко Малфой, ледяной принц, циничный и язвительный, стоял на заснеженном холме и плакал. Беззвучно, почти незаметно — просто влага на ресницах и дрожь в уголках губ. Он протянул к ней руку — медленно, словно всё ещё не веря, что она не исчезнет, стоит ему коснуться. Она взяла его ладонь в свою. Его пальцы были ледяными, как и её. Но тепло, которое разлилось внутри от этого прикосновения, стоило всех замёрзших пальцев мира. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Всегда любил. Просто не знал, как сказать. Не знал, имею ли право. — Имеешь, — она шагнула ближе. — Ты имеешь право на всё. На любовь. На счастье. На новую жизнь. Он наклонился и поцеловал её. Это был их первый поцелуй не в квартире, не тайный, не украденный у реальности. Это был поцелуй на открытом воздухе, на заснеженном холме, под серым зимним небом. Медленный, горький, солёный от слёз — его или её, она не знала. Но в нём было обещание. В нём было прощение. В нём было будущее. Когда они отстранились, уже стемнело. Огни Хогсмида сияли в долине, как рассыпанные звёзды. Снег всё падал, укутывая мир в белое безмолвие. Они стояли, обнявшись, и смотрели на долину, и молчали. Потому что слова были больше не нужны.

***

Три месяца спустя Маленький дом стоял на холме, с которого открывался вид на бесконечный, сверкающий океан. Он был деревянным, выкрашенным в белый цвет, с синими ставнями и верандой, увитой какими-то местными цветами, названий которых Гермиона ещё не выучила. Позади дома начинался лес — не тёмный и страшный, как Запретный, а светлый, шелестящий, полный солнца и птичьих трелей. У крыльца стоял старый шезлонг, а рядом с ним валялась пара сандалий, которые она сбросила вчера вечером и забыла занести. Они жили здесь уже два месяца. Два месяца без магии, без Министерства, без Лондона. Два месяца новой жизни, в которой каждое утро она просыпалась рядом с ним и не боялась, что это сон. Драко выбрал Новую Зеландию — он говорил, что хочет уехать как можно дальше от всего, что напоминало о прошлом. Гермиона согласилась сразу. Ей тоже нужно было расстояние. Ей нужно было море, которое отделяло бы её от старых обид, старых страхов, старых масок. Здесь, на этом краю света, они были просто мужчиной и женщиной. Не героиней войны и не Пожирателем Смерти. Просто Драко и Гермиона. Просто двое людей, которые любили друг друга и наконец-то перестали прятаться. Она нашла работу в маленькой библиотеке в соседнем городке — всего три комнаты, заставленные стеллажами с потрёпанными книгами, половина из которых были магловскими детективами, а половина — учебниками по садоводству и плотницкому делу. Гермиона обожала эту библиотеку. Она пахла пылью и старыми страницами, и никто здесь не знал, что она когда-то сражалась с Тёмным Лордом. Для миссис Гейбл, заведующей, она была просто «милой английской девушкой, которая слишком много читает». Драко учился на реставратора мебели. Это было странно, дико и почему-то идеально ему подходило. Он, всю жизнь привыкший к антикварной роскоши мэнора, теперь своими руками возвращал к жизни старые стулья и комоды, найденные на блошиных рынках. У него был талант — его преподаватель, пожилой новозеландец с обветренным лицом и золотыми руками, говорил, что у парня «глаз-алмаз» и «чутьё на дерево». Гермиона иногда заходила в мастерскую после работы и просто смотрела, как он работает — сосредоточенный, спокойный, с закатанными рукавами и пятнами лака на пальцах. В эти моменты он был красивее, чем когда-либо. Сегодня было воскресенье, и они никуда не спешили. Гермиона проснулась поздно — солнце уже вовсю заливало спальню сквозь незашторенные окна. Она потянулась и повернула голову. Драко лежал рядом, на соседней подушке, и спал. Его лицо было расслабленным, почти мальчишеским — без привычной маски холода и презрения. Светлые волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне. Она смотрела на него и думала о том, как сильно он изменился. Они оба изменились. Из их отношений ушла лихорадочность, ушла ярость, ушло отчаяние. То, что осталось, было глубже и спокойнее — как океан за окном, мерно дышащий приливами и отливами. Она протянула руку и осторожно, чтобы не разбудить, коснулась его щеки. Он не проснулся, но губы чуть дрогнули — то ли в улыбке, то ли от прикосновения. Гермиона улыбнулась в ответ и села в постели, подтянув колени к груди. На тумбочке стоял стакан воды. Она заметила его и замерла. Это был простой, ничем не примечательный стакан — но сколько всего он для неё значил. Она вспомнила ту квартиру в Ист-Энде, продавленный диван, лампу без абажура. Вспомнила, как он всегда ставил воду перед тем, как она приходила. Вспомнила таблетку аспирина. Вспомнила книгу на подоконнике. Всё это было так давно — и так близко. Словно другая жизнь. Словно другой человек. Но книга, кстати, была здесь. Она стояла на книжной полке в гостиной, между магловским детективом и справочником по древесным породам. «Критика чистого разума» Иммануила Канта. Та самая, которую она забыла в квартире и которую он не выбросил. Она взяла её с собой, когда они паковали вещи перед отъездом. Теперь это был её талисман — напоминание о том, что даже в самые тёмные времена у них была эта книга, этот жест, эта молчаливая забота, которую они оба не решались назвать своим именем. Драко заворочался во сне. Она снова легла рядом, прижалась к его плечу, и он, не просыпаясь, обнял её. Его рука легла на её талию — привычным, собственническим жестом, который за три месяца стал таким же естественным, как дыхание. Она закрыла глаза и прислушалась к звукам: шум океана вдалеке, пение птиц за окном, его ровное, спокойное дыхание. Когда-то она думала, что тонет. Когда-то она стояла перед зеркалом в магловской квартире и не узнавала своё отражение. Когда-то она верила, что её жизнь — это пепел, а её любовь — это биохимия. Как глупо. Как невероятно, невозможно глупо. — О чём думаешь? — его голос, хриплый со сна, прервал её мысли. Она подняла глаза и увидела, что он смотрит на неё — серые глаза ещё затуманены, но уже теплы. — О том, что я счастлива, — сказала она. — Это всё дофамин, Грейнджер, — ответил он с лёгкой усмешкой, и она узнала эту усмешку — ту самую, из прошлой жизни, только теперь в ней не было ни холода, ни горечи. Только любовь. — Ничего большего. — Заткнись, Малфой, — сказала она и поцеловала его в плечо. Он тихо рассмеялся и притянул её ближе. За окном сияло солнце. Океан дышал. Впереди была целая жизнь — долгая, тёплая, настоящая. И в ней больше не было места для страха. «Я больше не тону. Я дышу.»