Глава 2: «Столкновение альф»

Ран, стараясь незаметно втягивать воздух, наконец-то вернул себе ясность и рассудок. Уши наконец-то сняли оковы этой звенящей тишины. Ран пришел в себя только, когда натянутый брезент в количестве пяти шляпок двинулся прямиком к беседке. Стоило им подойти чуть ближе, как Ран почти не мог оторвать своих глаз от них. Он старался унять суетливые попытки рассмотреть каждого и пытался ухватиться хоть за одного, но Хайтани жадно всматривался, и убедился: Да, по левую руку от девушки действительно спокойно, Ран даже бы назвал это вальяжностью, шагали Ханма и Кисаки. У Рана дернулся кадык. Он сглотнул, уже скапливающееся в лице напряжение. Он бегло осмотрел их, и даже так осознал, что каждый из них сильно поменялся. Кисаки, бывший для Рана что-то между гениальной крысой и тщедушным мальчиком еще во времена их столкновений на улицах, теперь предстал перед Хайтани статным молодым юношей с той самой выдержкой, с которой ходят люди меняющие не только жизни каких-то там гопников, а целых стран. Он не боялся, а во взгляде теперь остро ощущалась та самая ленца хищника. Но молодого. Ран заметил сразу. Он не пробовал крови, или же еще её не распробовал. — Смотри, за бабой спрятался, гаденыш, — шикнул Риндо на ухо брату, поиграв желваками. У Риндо была определенная ненависть к Тетте. Он просто на дух его не переваривал, а эмоциональный Риндо, который столкнется с объектом своей злобы, это никогда не бывало к добру. — Давай потом всех обсудим, — наклонил голову старший, чтобы его шепот не разлетелся   до всех. Как понял Ран, Ханма прикрывал всех сзади, хотя всё чаще он видел, как взгляд янтарных глаз останавливался на спинах Кисаки и девушки. Он мог рассмотреть его лицо, изменившееся с тех самых юношеских пор: оно приобрело мужественное выражение, а ехидная ухмылка на губах Шуджи, превратилась в легкую полуубыку, будто бы говорящую: «я спокоен, потому что я лучше». Но самыми главными были его глаза: раньше они отображали тягу к безжалостному безумству, к бешенному огню. Там горели искры почти-что сумасшествия. Сейчас от них не осталось ничего: янтарь теперь тлел как угли в камине, а безумство превратилось в управляемый огонь, который стоило лишь выпустить наружу. Одним лишь своим взглядом он выводил из равновесия, потому что в них был вызов — вопрос: «Решишься ли ты дернуться в их сторону?» Ран понял, что отвечать на этот вопрос не хотел... И не захотел бы... Он посмотрел на лицо главы клана — оно казалось ему знакомым, но не так как остальные. Это лицо он видел только на старых фотографиях, а его внешность отзывалась какими-то картинками в сознании, когда Ран ещё мог только еле-еле перебирать ногами по земле. Алые густые вихры, уложенные назад и вьющиеся на концах, с проседью у висков. Волевой широкий лоб, чуть покатый к переносице. Слегка выдвинутая вперед бровная кость, предающая его лицу опасный и всегда настороженный взгляд. Ран даже бы сказал «изучающий». Но Хайтани сразу же понял, что лицо главы «Волков» странным образом отличается от всей картины, что он видел раньше. Оно – европейское. По правое плечо от него шел: сын? Да, Ран предположил, что это был сын. Он прикинул, что, возможно, они с ним ровесники. У мужчины был тот же оттенок волос и глаз, но здесь Рана привлекало другое: форма, осанка — это не был очередной богатенький наследник. Была в этом мужчине та выправка, о которой знают не понаслышке. Её не спрячешь даже за самым дорогим костюмом. Он был военным. А по тому, как он идет, как этот великан осматривал всё вокруг, Ран предположил, что это был не просто военный, отслуживший по долгу, а профессиональный, отдавший структуре лет пять не меньше. Хайтани потом вновь вернул взгляд на Ханму, на долю секунду. Оба военные. Этот мужчина и Ханма служили. Скорее всего в спецназе. Хайтани знают таких: военные работали у них в охране. Ран пробежал его еще раз глазами, и наткнулся на то, что из-за ворота рубашки виднеется завиток на коже. Татуировки. Даже может быть много, если проследить за тем, что на запястье на костяшках пальцев набито какое-то слово, либо символы, либо цифры. Ран не мог разобрать, но точно знал: это что-то не на японском. И вот наконец, его неутомимый взор устремился на девушку. Он рассматривал ее досконально не сколько из-за того, что прислушался к голосу дяди, а потому что само явление женского пола в таких кругах — было событием. Не часто можно встретить прекрасных дам на этих душных заседаниях. Но в этот раз, у Рана слишком часто пересыхало во рту при виде ее. Он не мог сравнить ее ни с чем, что видел до этого. Кажется, он забыл, как моргать, пока смотрел на это «явление». Его дотошный взгляд бегал от волос, которые струились шелковым полотном по плечам расслабленными волнами. Они были алые. У Рана было только одно сравнение — кровь. Он был готов покляться, что уже знает, какие они наощупь. Глаза — холодные, голубые, как льды замерзшего озера. Но было в них что-то до такой степени живое и завораживающее, что Ран больше не мог оторваться. Он смотрел ей прямо в глаза. И хотел надеяться, что сам выглядит уверенным, что эти две радужки не задавят его. Она смотрела на него так, словно он был мимолетным мгновением, которое вскоре улетучиться из ее жизни. Рану это не понравилось. Для него это была наглость. Он глава клана. Но тут он вспоминает, что она — Арбитр. И кому если не ей дозволено так смотреть на него. То выражение лица, которое было у нее, не было флегматичным или самодовольным. Хайтани понял, что вряд ли вообще это была эмоция, присущая человеку. Она смотрела на него так, словно мать наблюдающая за ребенком в песочнице. Ран подумал, что, возможно, так смотрят боги на людей. Но и у этой богини были неровности, всё ещё напоминающие, что она человек.  Прямая рваная тонкая линия прошла поперек правой брови, века, каким-то непонятным для Рана чудом не задевшая глаз — ведь он всё еще ясно видел — и спустилась на середину щеки. Шрам был бледно-розовым. Он добавлял и без того интересному лицу своего шарма. На верхней губе, чуть выше уголка, словно кольцо опоясывающее кожу был еще один. Ран посчитал, что шрамы были сделаны в одно время. А еще он увидел, что их не скрывают. Женщина с лицом богини войны несла их достойно, с гордостью, не ссутулив плечи. К удивлению обоих Хайтани, стоявших в беседке, на девушке было больше татуировок, чем на всех мужчинах вокруг нее. Она была расписана как фреска в храме. Самым заметным был распятый на горле мотылек, четко по середине, словно прикрывающий своими крыльями шею девушки. Пальцы и запястья — только их было видно из-под рукавов пальто — усыпаны мелкоструйными завитками черных чернил. Ран, хотев рассмотреть их сильнее, поймал себя на ощущении давления на виски и горло. Он скинул это на пропущенный стакан виски на голодный желудок, но всё же от женских тату взгляд отвел. Лицо ему было знакомым, даже очень. Он был уверен, что вспомнит его, если еще немного поднапряжется.  Ещё совсем чуть-чуть напрячь извилины и вспомнить, но слышится хриплый голос Раона: — С возвращением, старый волк, — Ран оборачивается на крестного и видит, как на лице у с виду грозного Архонта проступает улыбка и лицо становится мягким. — Долго твое кресло тебя ждало. Семья Святых Волков подступила к самой лестнице ведущей внутрь беседки. Молчание. А Хайтани прошибли насквозь иголками. Напряжение было таким, что легкие сводило в спазме. И вот ответ. — И тебе здравствуй, старый друг, — мягкий, почти бархатный голос отвечает. Разрядка. Риндо еле сдерживается, чтобы не выдохнуть слишком громко. Оба патриарха не кланяются друг другу, даже в почтительном легком кивке. Они жмут друг другу руки, по-европейски. Потом Раон тянет руку на себя и захватывает мужчину в объятия одной руки, как обычно это делают мужчины, которые давно не виделись. Как делают почти братья. Все за ними выжидают этот совершенно их церемониал, но Ран заметил, что люди за мужчиной расслабились, будто натянутый жгут чуть ослаб. — Нико, ну что ты как неродной! А? — наконец-то рассмеялся Оритсу, похлопав мужчину по спине. — Как я рад вас видеть! И волчат твоих! Мари, Таро, идите-ка сюда. — Старейшина поманил их рукой, от чего две алые макушки дернулись чуть вперед. Но странным Рану показалось иное — что как только они сложили зонты, дождь и вовсе закончился. — Мы не хотели нарушать церемониал, дядюшка Раон, — женский голос произнес это с такой теплой легкостью, что казалось она и вовсе приехала к дяде на каникулы. — Всё же вы не одни. — она кивнула подбородком на окруживших его Хайтани, и глаза её остановились на Ране на секунду дольше. Затем дядя приобнял девушку, ответив: — Ну и какой там церемониал, дорогая? С ума сошла? Все свои, а я по вам, близнецы, соскучился. Таро, воин, иди ближе, дай глянуть на тебя. — и тут на сцену перед сестрой вышел тот самый великан. Риндо не мог не обратить своего внимания на Таро. Он стоял рядом, вполоборота, возвышающийся над ним как скала и почти закрывающий любой свет. Рину пришлось смотреть исподлобья, чтобы рассмотреть эти аристократические черты лица: узкий нос, высокие скулы, острую нижнюю челюсть. Таро был по-особенному, величественно красив. Было в нем что-то непременно мужественное и притягательное. Его красота была как спящий хищник. Рин заметил, что откровенно таращиться на него, когда встретился с ним глазами. А тот... провел глазами сверху вниз, и уголок его губ, которые были до этого как монолит, слабо натянулись в ухмылке. Риндо никогда не признается, но в этот момент он сглотнул и чувствовал себя раздетым догола. — Добрый вечер, дядя, — Таро слегка поклонился, но руки Раона его остановили и выпрямили. Жилистая мозоль мужчины легла на щеку парня. — Не кланяйся больше. Ты при Арбитре теперь. Вы выше... — Старейшина похлопал его по лицу и плечу. — Бросьте вы, дядя, — фыркнул Таро, но улыбка у него стала шире. — Так, ну-ка, молодежь, знакомьтесь. — Оритсу отступил от Таро, чтобы открыть близнецам взор на стоявших за дядей Хайтани. — Нико, мои львы. Старший, Ран, — жилистая рука указала на более высокую фигуру. — Господин Сатсуджин. — Ран, собрав волю в кулак, старался сделать свой голос более уверенным. Он протянул левую ладонь, ему внутренне показалось, что здороваться рукопожатием будет куда уместнее поклона. — Господин Хайтани, — рука Николая сжалась на ряде суставов пальцев Рана с силой, но не давящей, не угрожающей. Это была тонкая линия предупреждения, который старший хищник передает набирающему силу молодому. — Рад, что ты наконец-то здесь. — Рад вас видеть в добром здравии, — Хайтани старший кивнул, а в глазах появилась та самая едва заметная хитрость. Николай ухмыльнулся. Руку отпустил, а сам покачал головой, в каком-то приятном удивлении, погрозив пальцем. — Этот далеко пойдет. — в голосе Сатсуджина слышалась легкая комичная издевка. — Дадут боги ему ума, пойдет, — Раон по-отечески решился всё-таки чуть сбить его спесь таким высказыванием. — А это, друг мой, господин помладше. Риндо, — Оритсу кивнул Хайтани, чтобы тот вышел из тени брата. Рин последовал примеру брата и протянул ладонь, заглянув прямо в глаза Николая. Он не стеснялся, не сторонился, а просто изучал, в отличие от брата ощущая как от патриарха клана просто таращит опасностью. — Господин Сатсуджин, рад с вами познакомиться. — рука привыкшая когда-то ломать кости теперь до последнего джоуля контролировала силу сжатия. — Как хорошо, что вы оба здесь. — младшему Николай улыбнулся уже более спокойной улыбкой, без изучения. За небольшой паузой последовало совсем теплое.  — Да и знакомы мы с тобой, Риндо-кун. Правда не помнишь ты этого совсем... Вроде он хотел что-то возразить, что обязательно бы запомнил такую встречу, но увидел в глазах напротив, совсем мимолетную ностальгию по временам, которых он действительно мог не помнить, потому что был слишком мал. И любое желание спорить быстро улетучилось. Уголки губ младшего Хайтани дернулись в быстрой улыбке, а глаза на секунду опустились вниз. Этот бой Риндо почему-то позволил себе проиграть. — Смотри-ка, крестному значит по наглости отвечать можно, — завел свою линию Раон. — А тут сказали, что знают тебя с пеленок, так ты сразу язык проглотил?! Хайтани ожидали от дядюшки всего чего угодно, и даже эта попытка разрядить обстановку и сделать их знакомство обычным, почти семейным, не была для них чем-то из ряда вон. Но послышался легкий смешок, который кто-то постарался спрятать в кулак, и за искренне вежливым: — Простите, — это была Мари. Лицо до этого излучающее лишь ауру снисходительной правительницы расцвело в легкой, непринужденной улыбке. Ран и Риндо подняли глаза, как два хищника учуявших, что положение собрата могут подвинуть, стали искать ее для атаки, хотя стояла она совсем рядом. Но только обе «фиалки» наткнулись на эту радушную улыбку, не скрывающую ничего под собой, замерли. Ран, кажется, внутри ощущал как мозг начинает перегружаться. — Дядя Раон всегда любит устраивать молодым подлянки, я уже привыкла. Госпожа Сатсуджин, приятно познакомиться, господа Хайтани. Риндо. Обходя все правила, она поздоровалась сначала с младшим. Риндо почувствовал от ей ладони странное тепло. Покалывающее, как микротоки. Он хотел было одернуть руку, но он тут же прошло, сменившись успокаивающими волнами какой-то прохлады. — Госпожа, — Риндо сжал её с виду хрупкое пястье. Он тонко дал ей понять, что её смешок он запомнил. — Мари-сан, или же всё-таки лучше Госпожа? — Ран не стал дожидаться, когда эта женщина поставит его врасплох еще раз, он сам решил, что стоит проучить за то неаккуратное высказывание по поводу «подлянок». Он уже чувствовал надвигающиеся искры. Ему казалось, что он феноменально сыграл на ее самообладании и оно не выдержит. Но. Мари не дернулась. Ни один мускул на лице, ни выражение лица не поменяло своей воодушевленности и благородства. — Всё зависит от того, насколько тесным и плодотворным будет наше сотрудничество, господин Хайтани. Я всегда открыта к потенциально перспективным проектам. — её рука нашла его ладонь. И Ран сдержался чтобы не дернуть плечом, потому что ему казалось, что у нее в руке был спрятан легкий электрошокер. Все тонкие капилляры, жилы и нервы пробило разрядом, а потом кожу от кончиков пальцев до плеча обдало холодом. Он не знал, что это. Но пересилив себя, заставил лицо сохранить привычный след наглости. Ран замер. Пока он ощущал эти тонкие иглы: он так и не понял было ли это статическое электричество или что-то иное, но ему казалось, что мгновение когда он держал ее холодную ладонь в пальцах длилось вечность, это была замедленная съемка. Он мог уверить каждого в том, что мог разглядеть как микрочастицы пыли неприбитые дождем витали вокруг нее. Его дыхание замерло, он не чувствоал как диафрагма раскрывается и вновь сужается. Он видел глаза: разрез был таким аккуратным, от этого складывалось впечатление, что они вовсе не живые. Мари лишь поменяла положение глазных яблок, не подняв головы наверх – видимо решила что это не подобает её достоинству, ну или же так решил сам Ран. И те самые искры, которые он хотел обратить на нее, в итоге впивались в ауру вокруг него. Он почти почувствовал как ее невидимый щит? (можно ли было его так назвать...) расширялся и придавливал Хайтани к земле. Это не было энергетикой обычного человека. Не было еще ни одного смельчака, который мог бы так прижать Рана к земле. Ран всегда славился харизмой, которая затыкала всех на очень долгое время. Но... Мари... Ей было всё равно. Снисходительность на ее лице – его раздражала, наглость с которой она назвала его «перспективным проектом» — он ощущал как внутри что-то колышется в сторону запаса колкостей. Хищники познакомились. Главные на этой территории теперь знают друг друга в лицо, и даже немного показывают клыки, совсем чуть-чуть, чисто чтобы ни один из них не усомнился в том, что другой не отступит. — Я вас услышал, госпожа Сатсуджин. — Надеюсь, я вас не обидела, господин Хайтани. Иногда я могу быть чуть резковатой. Таро, не хочешь поздороваться? — Мари пропустила брата чуть вперед. — С превеликим удовольствием. — Таро, слегка передернув плечами, протянул свою крупную лапу Рану. — Таро Сатсуджин, глава безопасности клана Святых Волков. Приятно познакомиться. Ран увидел, как синие глаза сузились на мгновение, Таро улыбнулся ему, обнажив ровный ряд белых зубов со странно острыми клыками, они были на порядок острее обычных человеческих клыков. Но самое важное, рукопожатие — опять это странное тяжелое чувство, когда руку окутывают невидимые оковы из электрических разрядов, но в этот раз они были теплее, а большой палец Сатсуджина давил куда напористее, чем у сестры. Рукопожатие было ощутимым, говорящим. Ран понял, что Таро так ответил за попытку задеть сестру, но сделал он это с дипломатической выдержкой. Их пальцы разжались, и Таро, кажется пошел в наступление, потому что он возвысился над Риндо, протянул руку и чуть поклонился головой, едва заметно. Но каждый увидел, что Сатсуджин выказал куда больше уважения младшему, чем старшему: — Молодой господин, — Таро чуть-чуть развернул руку Хайтани, чтобы она лежала наверху, чем его. — Господин Сатсуджин. — в миг Риндо почему-то проглотил любой колкий ответ, которых у него было в репертуаре даже больше, чем у Рана. Он просто ему ответил спокойным голосом, с толикой неожиданности от такого жест и кивнул головой навстречу. — Тетта, подойди сюда, — Мари подозвала стоявшего под зонтом рядом с Ханмой, Кисаки, который не стал семенить, а достойно занял место между близнецами. — Это мой финансовый гендиректор, и мозг всей финансовой системы. Тетта Кисаки. — Господа, — Кисаки, поправив очки, поклонился ровно на тридцать градусов и не больше, даже не до конца спрятав лицо. — Господин Кисаки. — Хайтани произнесли его имя хором, просто кивнув головой. Они не боялись, что это покажется неуважительным или уж тем более невежливым. Они, в особенности Ран, хотели дать понять Тетте, кто они в этой иерархии, а кто он, даже если он прячется за спиной у Арбитра, который теперь над всеми ими.  Скорее это было лишь прикрытием. На самом деле это было просто почти детское и иррациональное «мы этого мальчика в свой клуб не примем» — даже взрослым мужчинам это было свойственно. Мари, ожидав, что новые обещанные партнеры отнесутся к ее подопечному куда радушнее, постаралась скрыть за легким еле слышным «хм», нарастающее негодование. Для нее было это куда более неуважительным, чем то, во что они поиграли с Раном. Внутри нее уже начинал разгораться огонь, который она бы вылила на старшего Хайтани какой-то едкой, четкой и совершенно интеллектуальной колкостью, непонятной для Рана. Её забота о своих казалось была слишком ревностной. Как у волчицы. Но увидеть это никому не удалось. Тетта, словно почуяв в воздухе сгущавшийся дымный запах «фитиля», обернулся на Сатсуджин, слегка дернул уголками губ наверх, а его тонкие изящные пальцы легли ей на запястье. Это было их: «Всё хорошо. Меня не трогает их неуважение». Этот жест был таким мимолетным, что этого не заметил почти никто. Почти... Тетта спустился с беседки и вернулся к Ханме, который тоже бросил быстрый взгляд на Кисаки. Шуджи хотел то ли наклониться, но не стал. Блондин махнул рукой, и они выпрямились как тростинки, продолжая наблюдать за старшими. Но при этом, янтарные камни в глазницах Шуджи смотрели на Хайтани. Этот взгляд не был таким как у Сатсуджин, там не было той благородной хищной выучки. У Ханмы был дикий, бушующий пронизывающий до последней клетки взгляд, который ложился на вас словно латы. Там не было эмоций, там не было гнева. Там было обещание. Ран не хотел узнавать о чем оно было. Общее впечатление о них всех у Рана сложилось простое: это не клан — это волчья стая, которая бережет каждого кто в ней. Каждый прикроет спину, каждый внимательно посмотрит на собрата. Это семья сплоченная, как решетка молекул у алмаза. Пока это не восхищало, а пугало. Он наконец почувствовал, о чем говорил дядя. Это локомотив, который двигал вперед на огромной скорости, и Ран почему-то хотел отойти. Он знал, что всё пойдет не так,  ему не даром все это снилось, ему не просто так было неспокойно еще там, в машине — и причиной в итоге стали все они, начиная с Николая, который как призрак явился на этот совет, и заканчивая тем самым взглядом Ханмы. Ран почувствовал, как до этого уверенный Риндо, который никогда не давал никому усомниться в собственном превосходстве — еле заметно шагнул за братское плечо. Нет он не спрятался, ему нужна была передышка — и старший это понял буквально по тому, как натянулся пиджак на спине Рина. Ран старался расправить плечи так, чтобы всё же прикрыть младшего, хоть на мгновение дать ему ту защиту, о которой он так молчаливо просит, дать хоть чуть-чуть отдышаться, и больше не быть под взглядом этих пока для них беспощадных хищников.  И старший искренне был рад и благодарен дяде, который решил, что хватит личного общения: — Так, познакомились, уже хорошо, — Раон хлопнул Рана по плечу. — Вы с братом побудьте здесь. А я переговорю с Нико и Мари по поводу церемонии назначения. Мари, ты же всё помнишь? — Конечно, дядя. — она кивнула головой, и увлекаямая рукой, пошла вместе с Раоном чуть дальше в сад. За ними двумя, процессия семьи Сатсуджин отдалялась от беседки. И когда они достигли достаточного дальнего расстояния, Риндо выдохнул громче и задышал уже совсем заметно, он положил руку Рану на плечо: — Что это было? Ты видел? — глаза чуть светлее поднялись на брата. — А ты чувствовал? — Ты про их рукопожатие? Близнецы, да? — Риндо закивал головой, как болванчик в машине. — Теплая рука, словно меня... Я даже не знаю как это описать. Словно, — младший задумался. — Как массажер. Я еще не от кого не чувствовал такого. — Интересно, — Ран ответил немногословно, и устремил свой взор на горизонт. — А меня окатило холодным электрическим душем. Словно руку отлежал и опустил ее в лед. — А этот? Он просто кивнул? Серьезно? Он же младше, — Рин выдохнул и негодующий воздух превратился в еле заметный рык. — Я больше волнуюсь за то, что было после. — Ран не терял самообладания, и не велся на эмоции брата. — Ханма смотрел на нас так, словно сделай мы еще раз что-то пободное, он нас живьем сожрет. И костей не оставит. — Так этот Ханма всегда был его верным псом, че ты хочешь!? — Риндо цокнул языком, а от нетерпения у него дергались плечи. — А эти... Таро этот. С превеликим удовольствием, нэ-нэ-нэ, — передразнил он тон Сатсуджина. — Мы че чай собрались тут пить? — Видимо для них, убрать лишний клан это как чай попить, — Ран ответил, а потом, что-то вспомнив, усмехнулся и посмотрел на брата. — А я смотрю ты как котенок в свете фар замер перед ним? — в его голосе не было злого умысла, а скорее попытка вернуть тот смелый настрой Риндо, так нужный ему сейчас. — Что? — Рин возмутился. — Ты совсем что-ли? Где это замер? — Рин скривил лицо, морща переносицу. Это было откровенное презрение к ситуации. — Ты его видел? Он блин как Фудзияма, возвышается над тобой и еще ухмылка эта его блядская... — Прям блядская? — Ран поиграл бровями вверх-вниз, от чего Риндо выдохнул от возмущения. — Всё, отстань. Ты вон сам на Мари пялил, как пес на кость. Чего это ты? — Рин заметил, как вмиг лицо брата поменялось и вновь стало задумчивым. Ран не моргал, заложив руки за спину. Его поза была ровной и идеяльной, будто он хотел остановить всё в этот миг. — Только не говори, что она тебе снилась... Тебе же не она снилась? — Она... — Да ты, — Рин выдыхает через надутые щеки. — Да иди ты! — выкрикнул он, но его прервал громкий «кар» от ворона сидящего на ветке сливы рядом с беседкой. Риндо шарахнулся к брату, но продолжил уже шипящим шепотом, будто бы этот ворон мог их слушать. А может и мог — никто точно не знал. — Это же невозможно! Ты же не шаман, блин! Как тебе могла присниться реальная женщина, которую ты до этого не знал? — Проблема в том, что я ее знал. Я знаю ее. — на это Рин лишь прищуривает глаза. — А они действительно знают нас. Николай особенно. — Подожди. Николас Сатсуджин, это же тот самый? — Угу, — ответил Ран, не открывая рта. — Инцидент в Киото, около императорского дворца. Машину подорвали. Это было ровно двенадцать лет назад. Если я правильно понял, то близнецы наши ровесники. И это те самые Сатсуджины, с которыми дружил наш отец. — Господь Бог... А почему? Такое ощущение, как будто мне память стерли обо всем этом. — Ты слишком мелкий был, когда они хорошо общались, А потом Николас вывез семью из страны. Мне шесть лет тогда было, тебе пять. Что ты можешь помнить? — Такую копну алых волос сложно не запомнить... — Риндо положил руки на бедренные косточки от напряжения, которое так и не отпускало. — Видимо ты не очень тогда обращал внимание на цвет волос. — Ран положил ладонь ему на плечо, чуть сжав. — Расслабься, это ничего не меняет. У нас Совет впереди, так что давай выдыхай. — Ладно, но потом ты всё расскажешь. По годам. Подробно. Понял меня? — Рин закусил губу, и уставился на брата. — Понял-понял. Всё расскажу, — Ран чуть приподнял ладони вверх, шутливо, чтобы сбавить обороты брата. — Расскажу, но после Совета. И не глазей больше так откровенно на Сатсуджина. — Да не глазел я!

***

Атмосфера, предшествующая назначению Арбитра, по сравнению с тем, как накалился воздух в Храме Совета для Рана стала единственным показателем того, что мир изменился слишком сильно за считанные минуты. Он и дальше хотел просто ездить на Советы, слушать ворчание дядющки Раона, разбираться с насущными вопросами и быть просто Раном Хайтани, просто «Львом», который охранял свой кусок территорий. Сможет ли он быть таким сейчас? Ран пытался ответить себе на этот вопрос, но выходило очень плохо — особенно когда он стоял возле алтаря, замыкая живой коридор, который должен был славить появление нового Арбитра. Славить? Её? Пока Ран желал просто забыть копну этих волос, больше не ощущать леденящий взгляд её зрачков, и не проваливаться в эффект замедленной сьемки при виде ее. Началось... Кто-то ударил в гонг. Вибрация торжественная и помпезная прошла сквозь каждого стоящего тут, а Хайтани чувствовал, как комок стал образовываться в горле. Сердце стало стучать в такт барабанам, последовавшим после гонга. Музыка была ритмичной, но не нарастала в нагнетающем ощущении. Просто вводила всех в легкое напряжение. Ран осмотрел стоявших рядом. Господин Ирукава из Нефритовых Тигров нервно теребил платок в своих руках и постоянно чавкал то ли жвачкой, то ли просто от волнения. Только сейчас почувствовал Ран, что от старика пахнет то ли потом, то ли это был какой-то невыносимый парфюм, от которого у Хайтани еще больше начинала болеть голова. «Зачем я тут встал?» — спросил себя он, а потом вспомнил, что он не вставал. Раон его сюда поставил. Хайтани от брезгливости передернул плечами и постарался выпрямиться. Он взглянул направо. Там ситуация не лучше. Молодой наследник Хировати. Из Серебряных Барсов. Куиши. Ран его не переваривал. Хотя кого он вообще переваривал? Вопрос  с однозначным ответом. Куиши почти с животным вожделением смотрел на пока пустую арку вначале коридора, откуда должна была появиться Мари.  Хайтани не мог понять: ему сейчас хочется открыть глаза, проснуться и не видеть, как этот отпрысок смотрит на этот коридор, или просто начистить ему морду. «Начистить морду? Ты в своем уме, Ран?» — мысль, пронесшаяся меж других, Хайтани насторожила. Он будет бить кого-то из-за чего? Из-за того, что на Мари кто-то не так посмотрел? — «Это клиника, Ран...» И вот заиграла музыка. Все обернулись на музыкантов. Это не было привычным церемониальным японским сямисэном, который был настолько высоким по звучанию, что Хайтани иногда казалось, что он дергает его за нервы. Это играло что-то древнее, что-то таинственнее, от чего Ран почти сразу ощутил воскрешенные в разуме воспоминания и чувство на коже шепота в кулуарах античных дворцов, сыпучий песок под ступнями ног и горячий воздух в носу. Изучавший историю Ран просто предположил, что это было вплетенное в традиции Японии звучание Византии? «Она с ума сошла? Сразу с порога решила менять все устои?» — Ран возмущался в своих мылсях, но голову повернул в след за каждым. Все в торжественном ожидании. Или в погребальном. Двери отварились. И вот оно опять... Полностью замершее ощущение. Мари вступила на каменную плиту. И никто не услышал стука каблука. Она казалась тонким заточенным клинком. Каждый её шаг до беседки с чашой был выверенным, без лишних микродвижений, без суеты. Сатсуджин шагала с гордостью, которой позавидовали бы воины возвращающиеся с битв, и с внутренней статью, присущей только великим правителям. Это было ощущение на уровне инстинктов. Люди сделали шаг назад сами, она несла себя с ощущением абсолютной власти, а в глазах её не было ничего кроме чувства той самой божественной воли. Словно все духи сами вручили ей власть. Ран почувствовал как по затылку пробегают мурашки, и чем ближе Мари становилась тем, больше они были. Женщины из кланов, это были младшие дочери старейшин, — они были хранительницами традиций. Они встретили Мари у входа в омывальную. Одна держала сверток из тончайшего шелка, и даже издалека Ран мог узнать в ней — специальное хаори Арбитра — оно надевалось только в стенах этого храма. Другая держала белоснежные полотенца. Сначала женские ноги шагнули в специльно подставленный к ее ногам таз. Она омыла ноги, поочередно. Одну за другой, встав на разложенную перед ней одной из Хранительниц ткань.  Мари выпрямилась, и смотрела она лишь в на впереди сидящих старейшин. Её руки сложились в подобие чаши, и поднялись сначала к небу: — Духи предков моих, солнечной лик Аматерасу, подарите покой правлению моему и сил мне, да людям моим, — она прошептала это еле слышно. Никто бы и не разобрал тех слов. Она погрузила руки в чан, смыла от себя пыль. Набрав еще воды, она умыла лицо. И в третий раз воду она подняла снова к верху, пролив ее сквозь руки. — Да получу очищение перед лицом всех предков и богов. — Госпожа? — совершенно милое, Мари бы даже назвала это юношеским лицо, улыбнулось ей искренне, с полным принятием того, кто перед ней, и почтением. Руки в тонких перчатках протянули полотенце. — Спасибо. — Мари кивнула, принимая мягкую ткань. Она вытерла сначала лицо, промокнув несколькими движениями. Следом она обтерла каждый палец.  И вернула полотенце девушке. — Позвольте, Госпожа Сатсуджин. — вторая девушка, чуть старше, но Сатсуджин она всё же казалась такой же молодой. Они в две руки развернули церемониальный шелк. Это была длинная накидка темно-синего благородного цвета. Ладони девушек накинули поверх пиджака одеяние, поправив его по плечам Мари. Они расправили ей рукава и подол. Мари подняла руки и тогда девушки завязали на ней последний штрих. Это не был привычный пояс оби. Тонкая шелковая лента затянулась на красивый узел сзади, перекрестив талию. — Ступайте, госпожа. И только Мари вышла из беседки можно было рассмотреть её одеяние сразу. Шелк переливался словно волны океана, а люди, видевшие её спину, наконец заметили главное: тончайшая золотая вышивка сложилась в узор волка, который смотрел наверх. Клыки его были видны, а морда чуть сморщена, но это лишь готовность к бою, а не схватка. По подолу расшиты лунные циклы от самого тонкого месяца до полной луны и обратно. По бокам узоры выстраивались в галактики и звездные скопления. А микроскопической бриллиантовой крошкой была усыпана вся ткань, создавая ощущение, что Мари сама была звездой. Ран терял связь с реальностью с каждым шагом Сатсуджин. Он уже не обращал внимание насколько быстро бьется его сердце, на то, что он забывал дышать пока, Мари шла и всё из-за одного единственного чувства. И нет не восхищения, не радости от получения в руки нового арбитра, не тревоги. Шок. Он не мог до сих пор поверить в то, что сон, который мучал его на протяжении всего месяца, сейчас предстал перед ним реальностью: которую он осязает, которую может прямо сейчас пресечь, может просто уйти отсюда и не появляться. «Что...?» — Ран одернул себя в тот момент, когда Мари подошла очень близко. Она все также ни на кого не смотрела, но Хайтани ощущал её присутсвие покалывающим холодом по рукам. — «Я готов сбежать, чтобы не ощущать впервые того, что я не ощущал за многие годы? Ради того, чтобы остаться тем самым Раном Хайтани?» — Ты гляди, аники, они смотрят так, будто их женщину короновали, — Риндо шикнул тихо, но с явной настороженностью. И Ран взглянул: чета Сатсуджин стояла, гордо держав головы, провожая глазами каждый шаг Мари. Таро сложил руки на груди, и губы его были плотно сжаты, но микроскопической эмоцией там было сказано, что это была гордость граничащая с животной уверенностью. Николай, убрав ладони назад, не смотрел на дочь, он оглядывал людей вокруг, словно предупреждая, что если хоть кто-то сегодня испортит такой важный день его любимой дочери, он будет тем самым старым волком, которого еще никто не списывал со счетов. Кисаки улыбался только уголками, но было видно, что он достаточно искреннен, чтобы Ран начал задумываться о реальном статусе этого парня в этой семье. Он держал руки перед собой, потирая ладони друг о друга, словно готовый начать хлопать. Но вся его осанка говорила сама за себя, он рад быть частью этой церемонии. Ханма напрягал Рана больше всего, потому что эти тигринные глаза, отблескивающие янтарной красотой в свете свечей и факелов, смотрели прямо на них с братом. Он прожигал их глазами настолько нещадно, что Хайтани старшему в какой-то момент показалось, что он лишь версия андроида от былого Шуджи, которого он знал. Тот бы смеялся, тот вообще не был сторонником длинных и помпезных церемоний. А тут его открытая улыбка, по настоящему хищная и пугающая, устремила свой эффект на братьев, чему Ран был внезапно озадачен: «Какого черта он пялится?» — Ран даже не успел обдумать свой вопрос как следует, его в реальность проявляет Риндо. — Ран, я же не один заметил что эта каланча из Сатсуджин пялится на нас? — надо сказать спасибо Риндо, что сказал он весьма незаметно, просто прикрыв рот рукой. Для всех остальных это было просто обсуждение какого-то вопроса, но это позволило Рану не отпустить позиций. Он уже проиграл однажды, отведя глаза от Мари в беседке. Здесь он такого себе не позволит: его самого сожрет с потрохами собственные нарциссизм и эго. Он смотрит на Ханму, не собираясь останавливать эту небольшую милую игру. И он точно не даст себя переиграть какому-то спецназовцу. К сожалению, вопрос младшего остался без внимания, Мари подошла прямиком к лестнице, ведущей на постамент Старейшин. Раон уже ждал её там. — Мои друзья, мои великодушно охраняемые члены Восточного Дракона! Голос Оритсу перестал быть теплым, отеческим — говорил человек, который подписывал смертных приговоров больше, чем он сам жил. Тембр был четким, не ломающимся даже на высоких тонах, но завораживающим, словно у старца, который начнет сейчас свой сказ. И Ран заметил, как быстро Шуджи отказался от их непонятной перепалки в пользу своего босса, и он сделал это с такой легкостью, не раздумывая ни секунды. Тогда Хайтани понял, что игра в кто кого больше напугает была лишь с его стороны. Ханма даже не воспринял его так, с кем можно это продолжить. «Наглый черт,» — пронеслась последняя мысль в Рановой голове, когда он перевел глаза на своего дядю, постараясь сейчас полностью увлечься именно церемонией. Но сердце всё также продолжило колотиться...

***

— Ты его прожечь взглядом пытаешься? — Кисаки легонько ткнул Ханму в бок, поправив изящным движением пальца очки. — Не нравится он мне. А еще больше не нравится то, как он смотрит на Мари. — Ханма покачал желваки туда сюда, но под пристальным вниманием Тетты начал расслаблять плечи. — На нее пол Совета, кто из молодых, так смотрят. Ты же всех не пугаешь, а в этот раз что? — тут сзади послышался голос Таро, который уловил их диалог и постарался подопечного быстро привести в чувства. — В этот раз на нее смотрит глава клана, и по нему видно, что не их лучших побуждений. — Шуджи наконец отвел взгляд, когда Раон начал свою вступительную речь. — Хайтани никогда не славился особой любвеобильностью к новым конкурентам. — Мы тоже, — Таро, ухмыльнувшись по-хищному опасно, поймал глаза Ханмы. — Так что успокойся. Сестра таких, как Хайтани за завтраком в прикуску ест. Смотри церемонию, брат, а иначе злится уже будет Мари. — Господь помилуй, чтобы она злилась на меня. — Шуджи усмехнулся, а легкий «хых» был еле слышным. Его глаза устремились в центр, где Мари уже стояла перед всеми на постаменте Старейшин. — Наш Священный Совет, одна из Самых сильных ячеек Восточного Дракона, хранители культуры и принципов, сегодня мы возлагаем бремя Арбитра на нового члена. Он выбран был богами, твердым намерением Архонта и судьба ему была уготовлена сами Верховным Архонтом. — Раон указал на Мари стоящую перед собой. Две девушки-хранительницы вновь подошли, но уже к Оритсу по обе руки. Их предплечья держали две подушки из синего бархата. На одной шкатулка, на другом кинжал. — По моей воле и по моему согласию, прими это бремя как дар, дочерь Святых Волков, — Мари опустилась на колени перед Раоном, но даже так она не потеряла и грама своей стати. Она уперла колени в мягкую подушку, даже не согнув спины. — Мари Сатсуджин, ты преклоняешь колено не передо мной, а перед тем долгом, что на тебя теперь возложен. Ты преклоняешь голову не перед бренными телами, а перед идеей. Готова ли ты связать себя узами крови? — Готова, Архонт, — голос Сатсуджин был ровным, четким, и даже его неизлишняя громкость отражалась от стен, создав нужный звук. Раон кивнул, и Ран сразу заметил на его лице довольство. Совсем небольшое, еле заметное, но он слишком долго знал своего дядю, чтобы не понять, что тот удовлетворен тем, как все идет. Оритсу с правой подушечки двумя руками, расположив пальцы одной руки на рукояти, а другой на лезвии, передал Мари кинжал: — Лезвие этого клинка прольет твою кровь, чтобы ты знала цену каждой капли чужой крови, что остановишь. Мари принимает лезвие, её руки не дрожат, а на лице впервые появляется хоть какая-то эмоция. Барабаны начинают бить быстрее, ритм ускоряется, тем самым ускоряя и сердцебиение каждого. И потом вновь музыка становится медленнее. Всё такой же ритмичной, но уже без того оттенка тревоги, что в ней присутствовал. — Я разделю твою жертву, и напою тебя сладким соком, чтобы ты знала вкус победы после всех войн, ведь волк, потерявший честь и вкус, становится шакалом. Старейшина открыл шкатулку со второй подушки-подноса. На дереве был вырезан лишь один символ: Дракон, оплетающий меч. Внутри лежала старинная чаша из глины — она не была драгоценной или усыпанной миллионами камней. Но тонкие линии золотого лака соединили разные цвета глины в технике кинцуги, из-за чего чаша была похожа на мозаику. Кусочки глины были покрыты разного цвета глазурью, а разводы краски создавали красивые борозды и узоры. В такой же технике, переливаясь оттенками от черного обсидиана до красного рубина, был выполнен кувшин. Там было выдержанное сакэ, которое пилось лишь при посвящении новых членов Совета. Все хотели его попробовать, ведь именно это и был вкус власти. Настоящий, сладковатый, с небольшой горчинкой и отдающий металлическим привкусом крови. Вкус этого сакэ — буквально означал слово «власть». И только Раон налил в пиалу немного сакэ, Мари перевернула кинжал в руках, уперев лезвие в ладонь, и начала: — Я не приношу клятвы — ибо клятвы рождаются на языке и умирают на ветру, их смывает дождь и стирает время. Я даю обещание. И оно будет запечатано не чернилами, но делами моими, и скреплено не печатью, но тишиной тех мгновений, когда слово становится единственным мостом между жизнью и смертью.  — весь зал замер. Это была всё таже клятва Арбитра, которую читает каждый на этом посту, но в этот раз голос, произносящий ее, не оставлял сомнений, что это не просто слова формальности — это то, что будет исполнено на наивысшем уровне. Мари выдохнула, словно ждала этого затишья, чтобы каждый почувствовал глубину слов. — Я обещана вам духами, что старше этих камней, и богами, чьи имена вы не произносите вслух, но чья воля течёт в вашей крови, когда вы дышите, сражаетесь и умираете. Я не прошу их о милости — я принимаю их суд, ибо лишь тот, кто готов к суду, достоин власти. Моя воля — не моя. Она — отражение воли богов, что видят каждый ваш шаг, каждое колебание, каждую тень сомнения. Моё слово — не моё. Оно — голос духов, что говорят устами тех, кто дерзнул слушать, когда мир молчит. Моё решение — не моё. Оно — решение самого мира, который не знает пощады к слабым, но и не терпит жестокости к невинным. Я принимаю на себя бремя — не лёгкое, но честное: блюсти порядок Дракона, что обвивает нас своими кольцами, хранить традиции, что старше памяти живущих, и не искать лёгких путей, ибо судьба не дарует нам права выбора, но дарует нам право быть достойными своего жребия. Я не стану прятаться за спинами тех, кто слабее, и не подставлю грудь под удар тех, кто сильнее — ибо долг Арбитра не в том, чтобы угождать, а в том, чтобы быть справедливым, даже когда справедливость горька. Верховный Архонт вручил мне свою волю — я принимаю её как факел, который будет гореть, пока я дышу. Архонт скрепил моё обещание — я принимаю это как щит, за которым не спрячусь, но который подниму, чтобы защитить тех, кто не может защитить себя. И отныне я не просто дочь своего клана, не просто женщина, не просто воин — я Арбитр. И в этой власти нет гордыни, есть лишь долг, и нет славы, есть лишь ответственность. Я не пролью кровь невиновного — но не дрогнет моя рука, когда потребуется перерезать жилы виновному, ибо милосердие к злу есть жестокость к добру. — она надавила на кинжал чуть сильнее, и первая небольшая струйка алой жидкости потекла по руке. — Я не стану защищать сильных, ибо они сами себя защитят, но встану щитом перед теми, кто растоптан и обесчещен умыслом первых. Я поведу вас к процветанию — не как пастырь ведёт овец, но как огонь ведёт за собой свет, сжигая старое, чтобы дать место новому, и как вода прокладывает русло, не спрашивая разрешения у камней. И пусть каждая рана, которую я прижгу, заживёт — ибо боль бывает целительной, а огонь — очищающим. Пусть каждый мой шаг будет твёрд, даже когда дорога уходит в пропасть. Пусть каждое моё слово будет взвешено, даже когда тишина тяжелее стали. Да благословят мои руки и голову духи предков, что видели рождение этого мира и уходили в землю, оставляя нам только свет своих имён. Да благословят боги мой путь, каким бы он ни был — ибо я не прошу лёгкой дороги, я прошу сил пройти по той, что выбрана. Да осветит воля Верховного Архонта уши всех, кто слышит меня сейчас, и да станет это обещание не просто звуком, а законом, написанным в наших сердцах — не чернилами, а кровью, не страхом, а честью. И да будет так, пока небо не упадёт на землю, и пока земля не разверзнется под нашими ногами. — Мари сжала кулак и вытащила клинок из руки, окропив дамасскую сталь алой кровью. Она занесла кулак над чашей, чтобы каждая капля оказалась в глине. В храме стояла почти священная тишина, словно все пятьсот человек стали свидетелями самого важного события, и каждый это знал. Никто не шелохнулся, а звук капель крови летевших вниз, кому-то казался мелодией приговора, а кто-то воодушевленно выдохнул. Слова сказанные Сатсуджин должны были стать реальностью, и каждый внутри знал — не было в этой церемонии ничего формального. Раон двумя руками поднес к своим губам пиалу, сделав три глотка, следом его рука опустилась, глина коснулась мягкой кожи Мари и она, как будто акт смирения перед волей и акт полного принятия, прикрыла глаза и стала пить с рук Старейшины, допив все до последней капли. Оритсу показал всем что чаша пуста, перевернув её к верху дном. Ни одной капли ни упало на плиту, а значит: — Слова твои кровью скреплены и политы, а значит законом являются. Хранительницы вновь засеменили, чтобы взять еще две подушечки. На теперь уже красном бархате лежала, никто толком не мог это назвать чем-то конкретным. Но это были регалии Арбитра. Толстые звенья из золота, усыпанные изумрудами, рубинами, сапфирами. Все называли их Регалии. Это тяжелое ожерелье, опускающееся на грудь. Даже Непоколебимой Мари потребовалось приложить усилие, чтобы не пошатнуться под весом этого ожерелья. Но она выдержала, из-за чего ее люди заметно расслабили плечи: — Тяжесть этого передает тяжесть твоего бремени теперь, Арбитр. — проговорил Раон, поправив последнее звено на плече Мари. — Поднимись с колен, ведь теперь ты служишь не мне, а идее. А идея выше любого стоящего здесь. Сатсуджин, придержав на груди золото, поднялась через одно колено с подушки. Опять всё с той же величественностью и статностью, будто делала это миллионы раз до этого. Оритсу подал ей свои руки, чтобы Сатсу ступила на ту же ступеньку, что и он. И именно этот шаг менял абсолютно все. Теперь не было Мари из Святых Волков и Старейшины. Не было дядюшки Раона и хохотушки Мари, которую Оритсу знал с молодых ногтей. Теперь это были два человека, которые не просто диктовали новые условия существования всех остальных, это люди, держащие в своих руках каждого стоящего ниже. Теперь это Арбитр и Архонт. И этот шаг, на котором каждый остановил дыхание, будто на этот момент время замедлилось до недопустимого показателя, Мари сделала его совершенно спокойно, без раздумий, твердо поставив свою шпильку рядом с лаковой туфлей Раона. Мари развернулась наконец-то к каждому лицом. В этот момент она возвышалась над всеми, ощущая как сзади со своих кресел поднялись старейшины. И в этот момент она осмотрела всех, она начала с низшего дивизиона, стоящего в самом дальнем конце этого импровизированного коридора, это те, кто хранил благоговейный страх перед такими как Сатсуджин. Её взор прошелся по кланам саттелитам, которые в любой момент могли сыграть роль как балласта так и дополнительной силы, она узнавала лица каждого, в каждом искала разные эмоции и в конечном итоге находила, подтверждала свои внутренние чувства и догадки, и готовилась... Готовилась ни к свету в их глазах. И вот. Она добралсь глазами до Высшего Дивизиона. Элита элит. Самые опасные люди, хранимые свои секреты и обиды постоянно. Она знала, кто-то станет её выигрышем или погибелью, но она никогда еще не позволяла себе оплошность смотреть свысока на них. А теперь – теперь они казались мелочными, кроме её семьи, которая стояла отдельным костяком. Она посмотрела на своих: красивые, молодые и гордые. Голос технологий и прогресса. Новая формация кланов. Она выстроила, и из-за них отчасти она стоит здесь. Им она мысленно улыбнулась. Мари знала, что Святые Волки это лучшее, что случилось с теневым миром, потому всё это принадлежало ей. Она перевела взгляд на Зеленых Кобр. Внутри всё у Мари перекосило. Они вызывали у нее непреодолимое чувство омерзения и брезгливости. От них пахло трупными гнилыми загубленными душами, болотом тех дрязг и махинаций, которые они вели за спинами у каждого, а сами были как яд: горькие на послевкусие, и сладкие на собственные речи. Им Мари мысленно кивнула, но на самом деле это был первый зреющий приказ на уничтожение. Сатсуджин посмотрела на стоящих рядом со своей семьей Красных Драконов и поняла, что старому мудрому Хаяши, который смотрел на нее с уважением равного, она доверила бы жизнь свою и своих людей, поэтому в их сторону у нее вновь промелькнула еле заметная улыбка. И вот. Последние. Рубиновые львы. Мари лишь хотела пробежать глазами, ведь не желала делать поспешных выводов о тех, кого знала пока лишь по сводкам и воспоминаниям, но ей не удалось. Ран вовремя перехватил ее голубые глаза и поймал. Мари поняла, что с момента её вступления в эту должность, началась другая игра. Между ней и старшим Хайтани. Молодые, голодные, берущие от жизни все и неостановимые перед тем, что они хотят взять. Ран не был мерзким наследником Кобр. Он действительно был «львом». Гордый, чарующий взгляд его фиолетовых глаз, с некоторой дымкой вокруг, словно ты никогда не можешь увидеть их настоящими. Он смотрел всегда немного с хитринкой, почти кошачьей грацией и хищной опасностью. И продолжал смотреть. Мари казалось, что они простояли так, смотря друг другу в глаза, около часа. Но прошло всего мгновение, ведь Раон вновь вернулся к церемонии, заставив Сатсуджин вернуться к фокусу на здесь и сейчас. — Твои решения теперь скрепляются твоей печатью, так что блюди свой личный кодекс. Это, — Раон повысил голос, подняв с подушечки свиток с сургучом на перевязи и нефритовую печать на кожаном шнурке. — Новый Указ Верховного Архонта о Полных Полномочиях госпожи Сатсуджин в новом статусе. Это теперь твои правила, — он переложил в правую руку Мари свиток. — А это то, что их утвердит перед всеми и не даст усомниться в твоей воле. — в левую руку Раон вложил круглую из зеленого нефрита с прожилками от нежных то темных оттенков того цвета. На ней вырезана голова Волка. Под клан Мари. Новый Арбитр а значит новая печать. — Слова все сказаны, Приветствуй, Совет, нового Арбитра нашего региона! Да здравствует порядок в лице нового Арбитра в наших делах и умах! И последние фразы, выкрикиваемые Раоном передались каждому. Каждый начал повторять, словно заведенный в транс: — Да здравствует, госпожа Сатсуджин! Да здравствует новый Арбитр! — люди громко хлопали, продолжая выкрикивать поздравления. Зал ликовал, а речи лились словно из рога изобилия, но были они на ту же половину приторны и лживы, как та половина людей, которые желали бы стоять на месте Мари или же тех, кто и вовсе не хотел видеть ее там. Рану же казалось в общем этом потоке криков и радости, что люди просто сошли с ума. Он видел как старый глава клана, стоящий рядом нервно перебирал платочки, но теперь с почти суеверным страхом и восхищением смотрел на этот высокий постамент. Хайтани читал в его глазах желание прикоснуться хотя бы просто к лику, словно Мари была святой. «Ага. Конечно. Святой... Не неси чуши, Ран...» — Ран хлопал выдержано и для этикета конечно же выкрикнул один раз «Да здравствует, новый Арбитр.», но не более. Даже в Риндо было больше энтузиазма, чем в  нем самом, потому что Ран почти увидел, как брат взбудоражен, конечно на толику меньше чем остальные, но всё же. Стоявший по другую руку Куиши продолжал хлопать в ладоши так, словно он хотел притянуть к себе Мари. Его желание обладать ей было почти нездоровым и больным, и Ран искренне хотел избавить землю от этого маниакального урода, лишь бы чистый взор Сатсуджин его не увидел. «Да что ты опять несешь, Ран!» — внутренняя рациональная сторона Хайтани настолько сильно начала бунтовать, что желание встать и уйти из этого зала становилось всё больше. Оно было почти непреодолимым. Ему казалось, что еще немного он проведет с Мари, тем меньше в нем останется его самого. Он пытался успокоить полыхающее сердце, воспаленный разум, который до этого был совершенно холоден, и выходило у него фатально плохо. Что-то внутри сопротивлялось, что-то не хотело иметь ничего общего с Мари, хотя вот оно внутри тянулось к ней как к свету, которое очистит наконец его душу от кошмаров, а мозг от въедливых мыслей. — «Всё это чертовщина какая-то...» Ран был на одном очень тонком краю в пропасть этого воодушевленного бреда, пока остальные прыгали туда, даже не думаю. Все преклонили колено перед Советом Старейшин, спустившихся со своих кресел, и Арбитра, которая теперь шла неразрывно по правую руку от Оритсу. Раон светился от гордости, что Хайтани тоже заметно кольнуло некой ревностью. Зал стих, и только шелест кимоно старейшин и шелкового одеяния Мари с цокотом тонких каблуков отдавалось по всему храму. Ран не знал, что это, он даже не мог разобрать своих банальных мыслей, ведь все они путались, одни говорили ненавидь Мари как можно больше, а другие молили у нее о спасении, но Хайтани мог признать лишь одно. Все мысли так или иначе сходились на одном. Мари Сатсуджин — хищник высшего порядка и другой породы. А значит, он сам либо падет жертвой её царствования, либо станет единственным возможным для нее союзником. Ран пока не решил, что безопаснее...