Вступление

ДИАЛОГ. ПОСВЯЩАЮ МОИМ ДОРОГИМ ДОЧЕРИ И ВНУКУ.       Так устроена жизнь, что не знаешь, кого встретишь на своём пути, что заставит тебя коренным образом изменить и тебя самого, и маленький мир, окружающий тебя. Мне и довелось это испытать. Мечталось жить в глуши, в провинции своим домом, а судьба водила по столицам нашего необъятного государства, историю которого изучала не столько по учебникам, сколько по истории жизни моих родных и знакомых. Всё прошло передо мной: и Русь изначальная, и Российская империя с её вековыми бедами и победами, и бурное время начала ХХ века, и развал СССР. Нужно было только слушать, видеть и запоминать.       Мою страну раскрывали мне не кабинетные ученые, и даже не учебники, а непосредственные участники известных событий. Их тоже судьба не баловала, а события, в круговорот которых втянуты были они, в общем-то, по-своему великие.       Дед мой, к примеру, потерял правую руку благодаря столыпинским реформам, а бабушка скопила приданое, работая по семнадцать часов в день на экономии. Прадед объездил весь Северный Кавказ, торгуя косами-литовками, а прабабушка торговала в лавочке привезённым с юга товаром: таранью, красной и белой рыбой, чаем Боткина. И это всё происходило в деревне, существовавшей, судя по названию, ещё со времён Киевской Руси. Воегоща. «Вой» — воин, «гоща» — гостевая. Очевидно, на этом месте находился стан воинов. К тому же однодворцы жили в ней, люди, не знавшие крепостного права, вполне свободные, трудолюбивые с крепкими семейными традициями.       Иногда у меня спрашивают, кто это такие — однодворцы? Обычно, я направляю внимание спрашивающего к рассказу Тургенева «Однодворец Овсянников». Тургенев даёт точное описание быта однодворцев. Мне же остаётся добавить, что появились однодворцы во времена становления Московского царства. Русским царям нужны были воины на окраинах государства. Так однодворцы получали землю на двор, жалованье и обязанности в любой момент быть готовым к защите рубежей государства. Во времена правления Екатерины необходимость в службе отпала, жалованье сократили, и однодворцев стали записывать в государственные крестьяне, что не особо нравилось им.       Основная масса однодворцев стала свободными землепашцами, многие занялись торговлей или военным ремеслом, часть стала казаками, небольшая часть обзавелась крепостными и получила дворянство. Однако, все однодворцы были людьми грамотными и знали свои родословные. Сохранились документы в архивах, как бойко и умело отстаивали однодворцы свои права. Мне же повезло с дедушкой, который, в общем, был, как все, обычным деревенским жителем, но зато как знал историю своего государства, как здраво мыслил и как много предвидел! Из всей истории существования своего рода, — а он знал родословную с 1628 года, когда однодворец Бояринцев получил в Воегоще надел, — дед выделял годы НЭПа. Он часто говаривал: «Вот когда можно было развернуться». (Что осталось и от деревни, и от той жизни?) Где те люди, которые во времена НЭПа развернулись, как теперь говорят, и открыли кирпичный завод, из которого отстроили свой дом. В этом доме после их раскулачивания была школа. (Где дети, которые учились в этой школе?)       Я часто задаюсь вопросом: «где начало великого переворота, только ли в революции?». Многие скажут: «Да, именно так». На что мой умница дед говорил: «А руку я потерял, потому что мы разорились, и мне пришлось ехать на Донбасс на заработки, а разорились, потому что мужик обнищал и из деревень побежал, а побежал, потому что Столыпин реформу проводил. Было много хозяев — стал один. Всё рухнуло до 17-го года. Вот те-то мужики и революцию делали, и церкви ломали».       На мои догадки, что революция началась со столыпинских реформ, дед усмехался и говорил: «Чтоб он один был, там бестолковая отмена крепостного права да сам сомневающийся царь. Черносотенцы, кадеты, большевики, меньшевики. Все думали о себе. Народ был предоставлен сам себе». Я удивлялась, что классовых врагов дед не делил. А он отвечал, что всем им было наплевать на людей, они своё дело делали. Один торговал, другой воевал, третий брехал, четвёртый и пятый стали собирать и дособирались до нового крепостного права. Всё бы было хорошо, если бы шло своим путём, но на Руси обязательно кто-то сидел наверху, и что ему в голову взбредет, так и руководил.       Вот возьми хотя бы название деревень. Там, где жили мужики-хозяева, и деревни назывались по-человечески: Городище, Бегоща и тому подобное, а там, где жили подневольные, господа называли свои деревни так, как им вздумалось. Вот под Рыльском есть три деревни: Степановка, Ивановское и Мазеповка. Как ты думаешь, кто их так назвал? Правильно думаешь. Тот Степан Иванович Мазепа, что царя Петра предал да сам хотел царствовать. Так и носят эти сёла свои названия, связанные с именем позорного Мазепы. А там подальше — Сучкино, которое носит это позорище в честь любимой собаки Мазепы. А кто он, Мазепа? Не тот ли, что единый народ пытался в свою угоду разделить и властвовать?       Так я ненавязчиво получала уроки истории. И какие бы учебники, какие бы монографии, я не читала, всегда принимала позицию обычного человека, обывателя, имя которого — народ. В дальнейшем, дорогой читатель, я постараюсь воспроизвести то, что лежало в основе жизни многих и многих жителей нашей страны, на истории жизни людей одной маленькой деревни. 1960 год…       Какая отличная осень! Смотришь в небо — голубень, глубина; воздух чистейший, бодрящий, насыщенный запахом яблок, холодным ароматом мяты и свежескошенной отавы. Убирают с полей кукурузу. Владимир, рослый, с пшеничными усами, по-детски открытыми серыми глазами, молодой мужчина, в телогрейке и в кирзовых сапогах, командует группой девушек-студенток. Они хихикают, прыгают с машины: сейчас будут собирать початки кукурузы вручную. Им весело. Весело не только потому, что Владимир-красавец с удовольствием подаёт каждой девушке руку, и не только потому, что они молоды и задорны, а ещё и потому, что уверены: будут жить, как в Америке. Их в этом серьёзно убедили на комсомольском собрании. Убеждали вот как просто. Никита Сергеевич побывал в Америке, он увидел, что там нет так называемого продовольственного вопроса, а всё потому, что сеют на полях кукурузу. Кукуруза — урожайная культура, кукуруза — кормилица. Это прекрасно. И вот эта кукуруза вымахала на Курских полях почти в три метра, а каждый початок — почти по два килограмма. Ну точно будет изобилие… В этом уверен и Володя, и девушки-студентки, и даже дед Макар, который пришёл набрать для своих свиней раздавленных трактором початков кукурузы. Вот как хорошо, как в Америке.        — Да, кЫк в Америке, — ухмыляется дед. А сам про себя ворчит: «Будет вам КЫК». Придёт дед домой, включит свой радиоприёмник, а там музыка — это хорошо. Слушает, пьёт чай, гутарит с бабкой о том, о сём, что, мол, крыша прохудилась, чем будем крыть хату.       — А вить кукурузой можно, — говорит бабка.       — Гы, кукурузой. Ты что, решетом будешь крыть? Да на той крыше одни дырки будут. Твоя хата в год сгниёт, и стены, и пол.       Бабка соглашается не споря. И сразу переходят на другую тему:       — Слышь, Макар, свиньи-то кукурузу одну плохо едят, им подавай запаренную картошку и гарбузы. (Гарбуз — это так называют на юге России тыкву).       — Да, — чешет затылок дед и добавляет, — вот тебе и «кык».       В это время начинаются последние известия, где весело сообщается, какой урожай кукурузы собирают в этом году колхозы и добавляют: «Урожайность кукурузы настолько высокая на Кубани и в Черноземье, что, можно сказать, выше, чем в Америке».       Дед внимательно слушает, улыбается и повторяет про себя: «Кык, кык, кык».       — А знаешь, Нюсь (так зовут бабку), в Калиновке начали строить новую деревню со всеми удобствами, как в городе.       Калиновка — родина Н.С. Хрущёва. Дед часто бывал в Калиновке, когда ездил в Каличок за лесом и знает, что там в своё время люди «щи лаптём хлебали» и опять бормочет: «Кык, кык, в Америке.       — А слушай, Нюсь, ты помнишь нашего Бурого?(Бурый — это конь, которого увели в колхоз в 1927 году).       — Помню.       — Вот был бы конь, сейчас запрягли бы мы его да поехали в город за толью, на крышу бы и привезли.       Что заставило старого перескочить с одной мысли о кукурузе на другую о коне и толи, непосвящённому не понять. А дед растолковывает, бормоча, свою мысль:       — Россия большая, а её лишили транспорта. Ох, не будет в России Америки. Вот там, где сейчас кукуруза, будет бурьян. Поверь мне, Нюсь, — тихо говорит дед. — Механизация механизацией, а кто сядет за трактор? Я да Иванушка?       Дед положил единственную натруженную левую руку на стол и задумался. Что знала и что думала эта старая седая голова? Почему с грустью смотрела на буйную кукурузу, почему грустно улыбалась веселью девушек-студенток. А не потому ли, что память о прошлом навевала мысль о будущем. Не надо было быть деду ясновидящим, он и так всё расставлял по своим местам. Ведь «память не убьёшь, не пожалеешь, память свою бережно лелеешь».       И вспомнил он первые годы Советской власти, вспомнил он и годы НЭПа, вспомнил себя молодым и свою ту прошлую деревню, подсчитал. Ага, было двадцать пять дворов, в каждом дворе — по трое-четверо детей, были живы ещё деды и бабки, которые смотрели за домом, за детьми, а молодые работали в поле. Двадцать пять баб и двадцать пять мужиков, сильных, работящих. У каждого в поле помощник — лошадь. Навяжут бабы снопов, сложат на воз, отвезут в копы. Подсохнут копы, опять-таки свезут на гумно, подсушат, обмолотят. Странно, но в городе семья бывала чаще, чем сейчас. Почти каждую неделю было что отвезти в город и было на чём. Вот и деньги водились, и сами хозяева были. «России нужен транспорт, — так рассуждал сам с собою дед, подразумевая под Россией русскую деревню, — а не американская кукуруза. Безлошадная Россия должна стать машинной. Но этого не будет. Нет, не будет. Как я куплю машину, за что, если початки ломаные собираю? Да и куплю ту-то машину, а как на ней ездить, она же утопнет на нашей дороге. Нет, лошадь лучше. Нет лошади — нет и России. Молодёжь разбежится. То помню: запрягу вороного да по деревням проеду: то в одном окне мелькнёт девичье лицо, то в другом. Невест — море, работящие, весёлые. Возьмёшь такую в жёны — век радоваться будешь. С нею хоть на край света: не опозорит ни себя, ни мужа, ни детей. А сейчас что: на полях кукуруза, а девки в городе себе принцев ищут. Да какие там принцы в городе-то: ни косу отбить, ни лопатой вскопать, ни вилами воз сложить. А так — сорока на языке. Не человек, а говорящая кукла. Какой с такого хозяин? Это то, что у нас Гонька. Мать с тряпкой или с хворостиной его гоняет по воду. Ну и мужик?! Ох, Господи, — вздохнёт дед, и снова мысли потекут, цепляясь одна за другую. — Нарушен порядок, вековой порядок. Что тут поделаешь?». И чай остыл, а дед молчит и размышляет сам с собой.       — Эй, Макар, пора воду носить, — скажет бабка. Дед встрепенётся, допьёт не спеша чай, возьмёт вёдра и отправится к колодцу.       А тем временем девушки-студентки забрались в кузов машины. Машина весело рванула с места. По ухабам, по бездорожью неслась машина и звонкая студенческая песня:       Студенты весело живут.       Дружить мы мастера.       Мы будем помнить институт       И споры до утра.       А чтоб в период сессии носы мы не повесили,       Ни пуха, ни пуха,       Ни пуха, ни пера!       Вот и деревня. У колодца стоят две женщины, взмахивают руками, потом, подбоченясь, наклоняются вперёд. Там и дед Макар. Все поставили вёдра, а бабы как-то странно машут руками: то вскинут, то опустят, то подбоченятся. «Да они смеются?» —догадываются девчата. Машина притормозила.       — Володь, — крикнула одна из женщин, — что это студентки нашу Липуху дразнят?       Девчата примолкли, не поймут, в чём дело.       — Да у нас в деревне одну женщину Липухой-Липерой прозвали. Вы поёте, а им смешно, — как бы извиняясь, говорит Владимир и студенткам, и бабам одновременно.       — Ну что тут объяснять: Липуха и Липуха… Ха! Ха! — смеются женщины.       Между прочим, Владимир аккуратно начал ссаживать девушек с машины. Конечно, они бы с удовольствием спрыгнули и побежали. Но ему ему-то какое удовольствие выступать в роли галантного кавалера. Да что там будет. А сейчас самое весёлое время в деревне. Девчат целая группа — двадцать восемь человек. А ухажёров — раз-два и обчёлся. Пока что один Володя, да и тот женат, и детишки дома бегают. Вера, жена Володи, впрочем, не очень довольна, что её мужу поручили возить студенток. Поэтому выпускает своих Зинку и Кольку к отцу. Они бегут вприпрыжку, кричат: «Папка, папка!» — прыгают к нему в кабину, и в то же время получают от девушек конфету.       Студентки стайкой бегут к пруду, умываются, смеются и расходятся по квартирам. Там обед: щи и парное молоко с чёрным хлебом. Ещё не успели допить молоко, а Володя сигналит — надо ехать. Ну и что ж, весёлое время! Впереди вечер и костёр. После обеда немножко лень работать, но это проходит. Сентябрьское солнышко не такое жаркое и к лени не особенно располагает. Сделано много, и Володина машина тут как тут. Снова деревня, колодец и пруд, водные процедуры, ужин по хатам. И вот уже все на высоком берегу пруда разводят костерок. Костерок медленно разгорается, всполохи огоньков соединяются, превращаясь в пламя. Трещат сухие ветки перекати-поля, полыни, лозы. Это всё горит быстро, так что надо успеть испечь картошку и сварить кукурузу.       — Оля, Оля, тащи картошку и кукурузу, — командует Лена. Костерок постепенно гаснет, и откуда ни возьмись появляются деревенские парни от пятнадцати до восемнадцати лет. Они знают, что где картошка, там пригодится сало. Колька, невысокий коренастый паренёк, юркий и весёлый, запросто, ещё не зная, как отреагируют студентки, деловито разворачивает полотенце, а там розовое с проростью сало. Пахнет.       — Ну что ж, девчата, будем пировать?       Девчонки притихли, сжались, не знают, как быть. А вдруг что-то плохое задумали эти ребята? Те же стояли, хихикая, готовые на всё: и на радость, и на пакость. Всё решало мгновение и девичья смекалка. Одна из них, самая изящная, встала, протянула несмело руку:       — Оля.       И парни присмирели, сели кружочком и стали следить за костром. Разговор всё-таки не клеился. Тем не менее, Оля спросила:       — Как же вас зовут?       И тут выяснилось, что перед костром выстроились: самый старший —Николай, Алёша, Васёк, Лёлик, Шурик, Витька, ещё один Николай (просто Колька), Пашка и Олег. Но девчонкам предстояло ещё одно испытание. Кроме сала, появилась бутылка самогона. Девчата понимали, что если грубо прогнать ребят с их салом и самогоном, то можно услышать: «Чо нос задрали?». А там ожидай крепкое слово или ещё что похуже. Что делать? Расходиться или повести ватагу за собой? И тут пришло решение (недаром здесь собрались будущие учителя).       — А знаете, ребята, если вам не жалко сала, давайте сделаем шашлыки на спирте, — вдруг заявила Лена. (Откуда у неё взялась такая идея, непонятно?) Но она, кажется, сработала.       — А как это? — удивились или сделали вид парни.       — Очень просто. На прутик надеваем кусочки сала, держим на костре и поливаем самогоном.       Парни переглянулись. Жаль было им добро портить. Но девчата, поняв Ленину хитрость, загалдели:       — Давайте, давайте!       Делать нечего. Пожертвовав куском сала и бутылкой самогона, парни покорно начали делать «шашлычки» и печь картошку. Вскоре всё было готово: и сало, и картошка. Как самая хозяйственная, Вера на листьях лопуха начала раскладывать еду. Все сели в кружок, и, как старые знакомые, стали уплетать картошку с салом. Догорал закат, повеяло прохладой, девочки сели ближе к костру, и каждому из парней казалось, что это будет продолжаться вечно, что девушки никогда не уедут из этой деревни, и что будут Святки, и что будет весна. К тому же глуховато-грудным, каким-то проникающим в душу голосом запела Саша: «Наш костёр в тумане светит». Все замерли. Никто не посмел подпевать, никто не нарушил гармонию этого вечера. Только потрескивал догорающий костёр, и несколько минут все молчали, слушая тишину и думая каждый о своём, что, кстати, так не свойственно молодёжи. И точно. Вскоре зазвучала «Липуха», послышался смех, парни осмелели и попытались развязать руки. Нужно было уходить. Стали расходиться по квартирам по пять человек в каждую хату.       Парни покорно провожали девушек, надеясь, что завтра снова будет костёр, но ни одна девушка им другого вечера не обещала. Разочарованные, они стояли кружочком, курили и чувствовали себя обманутыми. «Они уедут, — думал каждый из них, — ещё неделя-другая — и уедут. И останется пустота: вот эта речка, это поле, эти ракиты, эти хаты и пустота». Что-то не то творилось в душе каждого из них. Хотелось выпить и орать во всё горло, рыскать, как волки, по деревне.       Дед Макар вышел на улицу, к колодцу. Дома нет воды на утро. Стоят парни. Он потихоньку обошёл их стороной. Всезнающий и всё понимающий дед прекрасно чувствовал их настроение и снова подумал: «Имей лошадь, каждый из этих парней не был бы оплёванным и не чувствовал бы себя ненужным. Нарушено, нарушено что-то. Машина могла бы изменить эту ситуацию. Но куда этим парням до машины? А ведь надо! Надо! — думал дед. — А иначе вслед за девчатами разбегутся и ребята, и земля наша опустеет, осиротеет. Не то что кукуруза, даже лопух перестанет расти».       Боже, какой болью отзывалось в сердце деда предчувствие пустоты. Ведь и его внучка уже не вернётся к этой хате, к этому саду, к этой речке. Но почему? А он-то как насаживал сад? Вот груша трёхсортовая, вот другие груши, вот ряды яблонь, а там малинник, вишенье, сливы разных сортов. Рай! «А для кого я сажал этот сад?» — думал дед. Да не один сад. Там, за дорогой, другой, колхозный, огромный. От него идёт такой запах фруктов, что, кажется, плывёшь в море яблок. И почему эта земля не станет землёй моей внучки и этих девушек-студенток и этих парней? Почему они не могут обзавестись здесь семьёй, построить дом, как мы с Нюрой строили, почему не для них мы, старики, стараемся? Неужели и мне на старости лет придётся уезжать с насиженных мест. А ведь, точно, становится с каждым годом труднее и труднее управляться с хозяйством. И не только мне одному.       Вон Афоня еле лазит, а тоже насадил сад. Но у него Лёнька, сын, мастер на все руки. Он, как быть, останется в деревне, а дочка его уже не наша. А вот Емеля один-одинёшенек. Мы хоть с Нюсей, а тот затянет свою песню: разлука, ты, разлука…, вынесет самовар во двор и раздувает сапогом назло своей одинокой соседке Николаихе. Та как будто не понимает, что трое сыновей его и две дочери не с ним. А жена, жена померла давно, при родах. Как он их растил, одному Богу известно. Вот и тянет свою заунывную, а Николаиха ворчит: «Емеля есть Емеля. Нюсь, — обращается она к бабке, — скажи ему, чтоб замолчал».       Да ну его, пусть кричит свою песню. Знаешь, душа успокаивается. А там дальше Клюева Настя осталась одна. Девки в городе, три красавицы, а дом пустой. Но она моложе нас, может, какой мужичок найдётся? Гм, улыбается дед. Никто ей не нужен. А какая красавица была, Настя, Настя! Когда её привезли, никто не смотрел на её приданое. Бабы в один голос:       — Вот молодка так молодка, сама приданое.       Да, — продолжает рассуждать дед, — а там дальше один другого горбатее и кривее. Жизнь скривила. Две надежды в деревне: Володя с Верой и Андрей с Ниной. И то ведь, почитай, Володя с Верой не наши, пришлые. А вот Андрей наш, из однодворцев. Наша деревня-то была сплошь из однодворцев, все одной фамилии — Бояриновы. Никогда мы не видели крепостного права, а вот земли было мало. Торговали, торговля была для нас основным занятием. Дорога проходила прямо, пересекая деревню.       Дед вспомнил себя мальчишкой возле лавочки, в которой торговала его мать. Вот он проворно встаёт за прилавок, пытается изобразить из себя ловкого купца, но входит бородатый мужик и сиплым голосом требует Игнатьевну. Мальчик пытается спросить у мужика, что тому угодно. А мужик трясёт бородой и говорит: «Малый, ты либо стопочку мне одолжишь для сугреву? Ишь ты, прыткий! Зови Игнатьевну».       Мать была спасительницей. Она часто одалживала проезжающим, причём, помнила всё до копейки, хотя не записывала, потому что, в общем, была неграмотной. А они с отцом бывали в вечных разъездах. Брали у купца Филимонова косы-литовки и везли их на Кавказ, а с Кавказа привозили чай, осетрину, воблу, урюк и прочее, что пользовалось спросом в их лавочке.       Дед стоял, опершись на коромысло, и мысли, цепляясь одна за другую, текли медленно и плавно. Какая длинная и какая разная жизнь, будто не ты жил, а кто-то другой, или, может быть, несколько разных людей. «Надоть же, как получается, — скажет про себя дед, — и никому не расскажешь, а только всё в голове держишь».       Но почему с нашей деревней всё это происходит? Почему моим детям и внукам нет здесь места? Гм.       А потом скажет своё излюбленное: «Судьба играет человеком. Ить человеком ли, а не всем нашим царством-государством?».       «Ну, ладно, — думал Макар, — стану своих детей звать сюда. Один — военный, другой тоже был военный — погиб, дочка медсестра. В медпункте в соседнем селе их двое, а внучка та в учителя пошла. Приедет? Нет, выскочит замуж, как пить дать, выскочит на стороне замуж. Вот и всё, вот и конец. И мне придется с моей Нюськой уезжать к детям. Кому расскажешь, что это не то, не то, что это разорение».       И с чего всё это началось? С революции? С войны 1914 года? С гражданской? До войны 1914 года оставалось несколько лет. Жив ещё отец Леонтий. Шлях. Посредине деревни, у шляха, лавочка. В лавочке торгует мать, совсем неграмотная, но каждую вещь и каждую копейку помнит. Считает способом, одной ей известной. Красивая, стройная, с длинными тонкими музыкальными пальцами, с узкими ладонями, с чёрными, как смоль, глазами, она выглядела королевой за стойкой. И никто не осмеливался при ней скалить зубы или ёрничать. Чёрные глаза мигом останавливали шалопута, и тот только лепетал: «Запомни мне, Игнатьевна, фунт чая и чекушку».       Отец, как говорят, не касался к лавке, но, тем не менее, через каждые три недели выгружал привезённые селёдку, красную рыбу, икру, тарань и прочее. Поездки были не из лёгких. Отец и меня брал с собой, приговаривая: «Учись, Макарка, жизни». Макар задумался и вспомнил один эпизод.       Они на Северном Кавказе, проехали одну станицу, другую, доехали до города Моздок. Кони накормлены, косы проданы, решили ехать до станицы Каргалинской и там набрать у знакомого купца тарани. Едем, поздно, придётся заночевать в ауле у знакомого горца. Приём, как всегда, радушный. Жарится барашек, ставится на стол всё, что приготовили быстрые руки горянок. Они мелькают, как тени, и ни слова от них не услышишь. Длинный-длинный каменный стол, накрытый кошмой и уставленный яствами. Усаживаемся за стол, кунакуемся. Мы спокойны — и вдруг такие слова: «Левон, Левон, ты мне кунак, но деньги спрячь, куда-нибудь спрячь. Деньги не должны быть с человеком, иначе зарежут». Кто мог зарезать в этом горном семействе, где есть хозяин и двое его сыновей, лет по одиннадцать-двенадцать. На это мой отец спокойно отвечал: «Абдула, у меня на возу всё, и всё можешь брать, а денег у меня нет». Этого было достаточно, чтобы более-менее спокойно спать ночью.       И странная мысль пронзает Макара: «А жив ли тот аул?». Скорее всего, жив. Но вот моя деревня поредела, как у старого деда зубы. Судьба же коснулась всех одинаково: та же война 1914 года, та же революция, та же гражданская, та же новая война, самая страшная, но в итоге разорение пришло именно в центр. «Да», — многозначительно произнёс дед, и мысли вновь потекли своей чередой.       Революция? Конечно, многое поменялось после семнадцатого года, но деревня сохранилась. Разве мог что-либо изменить Троцкий своими речами, который говорил, говорил, его слушали, даже головой качали, вроде бы, соглашались, а потом молча расходились по домам. А уж как он выступал (Макар сам ездил его слушать), но всё это были слова. Плохо оратор знал деревню. Нет, не это сдвинуло с места вековой уклад в России. Движение от земли началось раньше. Столыпинские реформы дали толчок развитию крупных хозяйств. Экономии разрастались, а мелкие хозяйства разорялись, люди массами шли в батраки. Не стало и в их лавочке покупателей. Батрак не хозяин, покупать красную рыбу не будет, да и чай с леденцами тоже. Так что в их семью эти реформы ворвались не к добру. Лавочка перестала давать прибыль, и пришлось молодому Макару ехать на Донбасс, туда, где развивалась крупная промышленность. И что из этого вышло — остался с одной левой рукой.       Трудно было вспоминать Макару страшную трагедию. Он стоял, сжавшись, рассматривая свою единственную руку, и картина того рокового вечера опять ясно представилась.       Вот стоит он у станка уже двенадцатый час, в глазах мельтешит от усталости, голова кружится. Одно неточное движение — и рука, правая рука в шестерёнке. Так он лишился правой руки, руки-кормилицы, а было ему полных всего восемнадцать лет. Пришлось возвратиться в свой родной дом, к своей запустевшей лавочке. Вышло, что родная земля не отпустила, в отличие от стольких парней, покинувших свой дом. Но до этой пустоты было слишком далеко.       Революция? А что революция. Земля-то народу. И народ получил землю. Как тогда рассуждал Макар: «Научусь пахать одной левой рукой, и всё будет на своём месте. Земля есть, жена работящая, будет хлеб, будет и живность, будут и деньги, ведь город под боком». И другие успокоились, пошли к земле. Это факт. Даже Гражданская война особо не поколебала никого. Люди работали на земле и верили не в слова Троцкого и даже не в декреты нового правительства, а в свои силы. Если бы не продразвёрстка, так и гражданская не гуляла бы по югу России.       — Что ты там бубнишь? — послышался голос Нюси.       —Да вспоминаю, Нюся, вспоминаю.       — Что вспоминать-то? Лучше бы двор подмёл бы, а то ведь гуси ночевали, в галошах не пройдёшь.       Дед взялся за метлу и потихоньку начал сметать гусиные кругляшки, а между тем спросил:       — Нюсь, а помнишь гражданскую?       —Вот что вспомнил. Что тут помнить? Я помню, как их… антихристов.       — Каких ещё антихристов?       —Да тех, что столы выносили в сад да пасеки разоряли.       — А…, — только и сказал дед.       Зато Нюся разразилась такой тирадой, что стоило в это внимательно вслушаться.       — Ты помнишь: ночью приехали эти антихристы и давай выгонять мужиков. Срубили несколько яблонь, разложили костёр и начали произносить речи, мол, «анархия — мать порядка». Ты помнишь, как вы, мужики, потащили к этому костру всё, что было в чуланах, как пьянствовали целую ночь, а наутро Сенька Фёдоров полез за сотами в улей, за ним пчёлы, а он — в речку с рамкой мёда. И смех, и грех, и смеяться страшно. Ох, и наделали вы, мужики, тогда беды. Бабы только и спасли, что имели. Помнишь, поросёнка мы с матерью в яму спустили, а то был бы пир на весь мир.       Дед усмехался:       — Да, так оно и было.       — Было, было. Если б не бабы, натворили бы вы чудес. Я ж помню, как тот Сенька в подштанниках пьяный два дня по деревне бегал. И что бы было, если бы красные их не шуганули. А? — Здесь уже пришлось бабе Нюсе вспоминать: — Наш Гошечка махонький был, а ихний командир взял его на руки и стал носить вокруг хаты. Носит и носит, смотрит на него — не насмотрится. Я и спрашиваю, что, мол, мил человек, к ребёнку прилип. А он охнул и говорит: «Моя жинка с маленьким осталась под Конотопом. Сказывали, что и её, и младенца то ли белые, то ли петлюровцы шашками зарубили». Говорит, а сам весь трясётся, чую: заплачет. Я ему и говорю: «Присядь, присядь. Всё, может, и не так будет, как люди говорят». А он сел на брёвна, да так и просидел часа два, пока не пришлось им дальше ехать.       — Да, Нюсь, — как-то уныло проговорил Макар, — ты всё правильно говоришь, да я не про то. Я вот думаю, почему наша деревня опустела. Смотрю на студенток — и сердце разрывается. Вот бы все здесь остались.       — Эх, старый, а что они тут будут делать? Это мы сеяли, косили, жали; у нас было гумно, конь. А сейчас куда они пойдут? В доярки, в свинарки? Да что они в том понимают? Кто их этому учил? Да и в деревне женихов нет, одни малолетки, а в армию пойдут, скорей всего, сюда не возвратятся. Вот и все думки твои, Макар.       — Так что ж, и нам придётся двигаться куда-то вслед за детьми?       — То-то и оно-то.       И тут уселись на лавочке наши два старичка, и стали какими-то маленькими-маленькими, как дети, которых жестоко обманули взрослые. Эти два старичка в данной ситуации оказались олицетворением всей уходящей России, олицетворением её боли и надлома. Что же так больно ударило по русской деревне? Что же вырвало из её многовековой культуры самое сердце — необходимость любви к родным местам, к родному дому? Что помешало обосноваться, обустроиться на родной земле, да так, чтобы другие народы позавидовали?       Пусть историки думают над этим, а вот Макару было ясно: больно ударили по его семье две вещи — столыпинские реформы и коллективизация. Но кто спрашивал у миллионов Макаров и кто советовался с ними. На земле чем больше хозяев, чем больше самостоятельных пахарей и сеятелей, тем лучше. А земли всем хватит. Чем больше хозяев, тем больше детей, чем больше детей, тем счастливее старики. Так мыслил старый Макар. И ещё он был глубоко уверен, что земля ждёт не дождётся настоящих хозяев, но не тех, кто пытается выжать из неё всё без остатка, и не тех, которым наплевать на землю, а важнее всего отчитаться перед начальством.       Вот почему дед Макар с грустью смотрел на высоченную кукурузу и на неподдельное веселье девушек-студенток. Вот почему они так жалко выглядели с его Нюсей на лавочке у своей старой хаты. Он сердцем чувствовал, что всё происходящее неестественно, непостоянно, что молодость ушла, а вместо неё пустота и «как бы». Всё «как бы», и не так, как надо, а как бы. Это страшное «как бы» пришло вот только сейчас. Слава Богу, в войну «как бы» и «авось» спрятались, иначе нам бы всем, как говорят, был каюк. А воевали по возрасту их дети, дети Макара и Анны, и миллионы подобных детей — в общем, те, которые ещё умели помогать своим матерям, отцам, помогать друг другу, не бросать никого в беде.       Нюся смотрела прямо перед собой, что-то шептала непонятное, но чувствовалось, что она поругивала дураков. Кто эти дураки, она не уточняла, но сама прекрасно понимала не меньше своего Макара, что дураки берутся ниоткуда и уходят в никуда, а остаются люди, которым приходится расплачиваться за все преобразования дураков.       Макар тем временем посмотрел на дорогу и вспомнил Гражданскую и свою поездку в Конотоп с Павлом Ильичем. Павел был мужик видный и справный. Высокий, курчавый, с большими печальными глазами, он не походил на местных мужиков. И дом у него был крепкий, на шесть комнат, построенный по-своему, не так, как во всей деревне. А вот на сарай деньги были нужны. А тут восемнадцатый год, и творится вокруг что-то непонятное. И у Ильича зародилась мысль: свезти в Конотоп воз клюквы. Свезти так свезти. Недолго думали, недолго собирались, нагрузили в Рыльске возы и утречком выехали. Едут-едут, а навстречу им бабы с кульками.       — Мужики, вы что, опешили, куда вы едете? Там Петлюра со своими головорезами.       — А что нам Петлюра, — говорит Ильич, — что он нам сделает?       — Ну-ну, — только и сказали молодки, а сами засмеялись.       Едем. Приехали в Конотоп, стали на базаре, оптом продали клюкву (ведь стояла ранняя весна). Говорит Макар Павлу:       — Ты тут с возом постой, а я по рядам пройду, почём сало посмотрю.       Прошелся по рядам, иду к возам, Воз стоит, а Павла нет. Я к людям, а мне в ответ:       — Твоего жида повели на виселицу.       — Господи, за что людей-то убивают, какой же он жид?       Что было сил бросился я к стойбищу петлюровцев. Смотрю: стоит мой Паша как раз под петлёй.       — Стой! — кричу. — Стой!       — А что ты, мужик, кричишь?       — Кого вы под петлю подвели?       — Жида, как кого. Можем и тебя с ним ж-ж-жик?       — Какого жида? У нас в деревне их отродясь не бывало.       — Ишь ты, не бывало, да это же жид.       — На, читай бумагу, какой тебе жид.       —Бумагу, бумагу, давай отступную.       Глянул я на Ильича, а он ни живой, ни мёртвый. «Ну, — думаю, — пропал и Паша, и выручка, и я с ним». Но не растерялся и говорю:       — Какую отступную?       — Горилку.       Тут у меня от души отлегло, думаю, если горилку требуют, то можно договориться. Но где эту горилку взять? Самого всего трясёт, трудно собраться с мыслями, но сам себе говорю: «Держись, Макар, держись, не поддавайся страху». Наигранно весело кричу:       — Бери рубли, горилку купишь.       — Гы, рубли днём рубли, утром — бумажки. Слышь, горилку давай.       Стоит рядом мужик, показывает горлышко литровки и так тихонечко говорит: «Грошики за клюкву давай, горилку получишь». Ну, думаю, была не была, Паша дороже. Полез в карман, руки трясутся, схватил, что было в кармане, быстро отдаю мужику, хватаю бутылку и к виселице. А палач взял бутылку, а сам смеётся:       — Был один — стало двое.       Смотрю на него, думаю, брошусь на него, а там что будет, то будет. А у того глаза остекленели, смотрит поверх меня, вытянулся в струнку, честь отдаёт, повернулся я, стоит пан в жупане, спрашивает:       — Шо за дило, шо за людыны?       Я к нему:       — Пане добрый, вин не жид, вин з Рыльску с клюквой приихав, вот бумаги.       Тот посмотрел на меня, на бумаги и палачу говорит:       — Отпустить.       Схватились мы с Павлом, бегом к возу, давай лошадей погонять, что было силы. Они, родные, помчались, только грязь в разные стороны. Выехали на шлях, пришли в себя и стали молиться: «Боже, уведи нас отсюда».       Вспомнил Макар этот случай и рассказал своей Нюре, видимо, в сотый раз. На что она, как обычно, сказала:       — Ох, Господи, не приведи снова пережить это время.       — Да, — продолжал Макар, — приехали мы в деревню и решили сидеть и носа никуда не показывать. Но вот Ильича с тех пор Петлюрой прозвали.       —Так сами антихристы понаехали, — добавила Нюся, — а нам пришлось добро прятать.       — Добро-то спрячешь, а куда голову денешь, — задумчиво произнёс Макар. — Слетит, как кочан капусты, вот так.       Помолчали, посидели на лавочке ( в конце дня они обычно, как в молодости, до прихода стада сидели на лавочке и смотрели на закат) и начали вспоминать самое хорошее — годы НЭПа.       — Вот это была жизнь, — засмеялась Настя. — Земли было, сколько хочешь, только работай. Ну и что, конь был, бабка с дедом Левоном ещё живы были, по дому управлялись, а мы с Нюрой по ста коп пшеницы намолачивали. А птицы было полный двор. Вот только детишки были маленькие. А у кого побольше ребятки, помогали отцу с матерью, те добра нажили. Хорошо было, только работай. Вот Филиппов Иван Сидорович даже завод кирпичный открыл, заработал заводик, так себе дом кирпичный тот Иван Сидорович отстроил. Да раскулачили, сослали мужика ни за что в Сибирь. Теперь в этом доме школа. Да, говорят, закроют — детей нет.       А тогда детей было море, в школу, правда, далеко ходили, но все выросли и выучились. Эти-то детки воевали потом, и мильоны таких, и они-то выиграли войну, Великую Отечественную. Да, именно они, родившиеся в революцию и гражданскую, воевали. Была деревня и давала деток, и растила воинов и пахарей, как испокон веков повелось, давала, хотя и обид на эту власть было-хватало.       Так, приблизительно, думал Макар, помолчал, а потом добавил:       — Вот за что нас раскулачили? — обратился Макар к Нюсе. — Я с одной левой рукой, четверо детей мал мала меньше, отец умер, а они пришли и всё забрали.       Тут уж Нюся к месту вставила своё веское острое слово.       — Наша голь дурная, вместо того, чтобы работать, они на бочках речи толкали, начальниками становились, а потом план по кулакам выполняли.