таймаут: последний окрик

••• • • •

— В данный момент мы осуществляем прямое вещание, но сложно сказать, когда вы увидите эту трансляцию. Мы находимся в убежище Рифбурга номер 9, сейчас семь девятнадцать вечера. Девушка тычет указательным на нестабильных людей, оператор снимает. К некоторым она подходит с микрофоном, но большинство отворачивается; некоторые бьют по микрофону или с силой сжимают объектив. — У нас кошмар наяву, я тебе эту камерой по башке постучу. — Когда выберемся — я всем покажу правду. Сломаете — доказательств не останется. — Да какие тебе доказательства? — камеру толкают и та бьёт оператору в лицо. Какой-то блондин встаёт между снимающими и эльфийкой, исчерпывая конфликт. Он возвращается к Астровской и спрашивает, всё ли в порядке. — Запретим этот вопрос законодательно. Пока что. Ладно? Фея хочет подойти к отцу, но Буран поднимается и идёт к репортерам. Астровская хмурится и вслушивается, но окружающий шум и расспросы группы её выбивают. — Я видел ваше расследование пропавших. — Не удивили, — репортёрка проверяет скошенный объектив, который всё не устанавливался назад, и игнорирует сидящего на полу оператора, Астровского тоже. «Видимо, работают с пленкой, судя по виду камеры» — Чужеродное падает к нам. Соответственно есть вероятность, что происходит и обратное. Здесь Буран завладевает вниманием и заставляет её отвлечься от вывороченного объектива: — Простите за грубость, но это — бред. Объектив металлически кусается мимо, фея прищемила пальцы и закусывает губу. Астровский аккуратно берёт камеру, откручивает линзы и, что-то подкрутив, устанавливает объектив в правильном положении. — Мы оба понимаем, что золотая кровь не справляется. И я знаю, где вы найдёте доказательства. — Вы же учёный. Зачем сюда вообще лезете? — с удивлением крутит камеру, не понимая, как он починил сломанное крепление. — Мои проекты сворачивают. Мне запрещают разрабатывать астрий дальше. Он не врал. Демонстрация с щитом — её элементарный допуск — была результатом околосудебных разбирательств на протяжении месяцев. Но никто не хотел признавать масштабов происходящего: нет необходимости, мы справляемся. Тем более — доверить сверхсилы одному лицу, когда все остальные будут лишены их? «Мне противно это произносить, но Колдерфорд прав. Как мы будем контролировать этого... Астровского? Он пустит разработки в массы, искусственной магии перестанут бояться и одаренных будет все больше. В отличие от простой магии, мы не знаем, как противостоять синтезированной» «Значит клин клином. Пусть разрабатывает под нашим крылом, с условием, чтобы снизил возможности для остальных, а реальные силы поставлял страже — и мы будем в преимуществе» «Две проблемы. Первая — мы станем зависимы от него в моменты перебоев. Вторая — мы не сможем проверить, не захочет ли он, или любой другой с доступом к сыворотке, просто повалить всю охрану» Это, очевидно, не дошло в прямом виде до Бурана. «Они просто боятся нас. Но ты поможешь мне с прототипом. Мы вынудим их одобрить проект» Это, очевидно, помогло Астровским отстреляться разработкой, которая одновременно может спасти многие жизни, но параллельно раскрутит все шестерни в дикий бег и вольет опасности в перспективе гораздо больше, чем пользы в настоящем. По крайней мере, таким образом пилили заседания главные феерские, ломающие пики прогнозирования о непредсказуемость завтрашнего. — Вы меня не переубедили. — Нужно показать, к чему приведет равнодушие королевской семьи. АмбициюКоролева Феерии, мать Терпсихоры. Почти не фигурирует в работе из-за дефицита информации, но присутствует в каноне. Чтение в форме существительного смысл не меняет. так подкосит, когда все узнают правду, что эльфы сами пролоббируют меня. Репортёр не скрывает замешательства. Астровский снижает тон: — А вы будете информационным авангардом в нашей дискуссии. Астровский исчезает прежде, чем она поймёт его слова; через несколько минут девушка предложит оператору платок и выронит из кармана оставленную визитку; увидит её и положит во внутренний под курткой. •• ••• ••• — Мы вообще правильно идём? — А у тебя карта есть? — Астровская холоднее фонарного синего оглядывается и застывает скульптурой лицо. Дрёма ёжится и крутит спиной. В её картине мира Астровская заблокировала аккаунты, прекратила отвечать на звонки и утонула в амбициях и шике; в её картине мира Астровская могла если не мириться, но учесть, просто, чёрт, учесть, что Невзорова почти никогда не мирилась первой; не приходила первой, даже когда была неправа; а в прекращении остатка поддержки инициатором была Астровская; была и словно забыла это. Прошедшие шесть лет окислили всё живое. Даже это лицо — казавшееся знакомым — обращается в углы и жестокость, в котором теряется всё, что Дрёма когда-то в нем знала и ценила. Кто перед ней — она не знала. Это не Буковка. Это не Буква. Это Астровская — и ей были битым асфальтом старые друзья: крошкой в лице и глазах. Которую хочется вымыть и отплеваться. Мрак съедал то, зачем она пришла сюда: в целях ни принцессы, ни голодной отваги; было холодно и неприятно. Ей казалось, что она поступает правильно, и что «знакомое честное» лицо приютит её скитальческое и вечно оглядывающееся; а знакомое лицо дичее чужого сверкает в темноте и не оглядывается, когда стены обваливаются. Они кричат и кричат, но горланить бесполезно. Дрёма кашляет. «Я никогда не была альтруисткой — нечего было и начинать» Выходя в относительно уцелевший коридор, Дрёма снова поднимет руку в воздух «тихо» и выхватит фонарь. — Ты слышишь крики? — Теперь — слышу. •• • • • Проходит какое-то время. Рут отключилась в сбывшемся бреду, припадке на истощении сил физических и душевных; или так влияло активное сокращение кислорода, смешанного с пылью. В это же время принцесса до боли трезво видела ситуацию. Она не могла отключить контроль, просчитывание на двенадцать шагов и на каждые двенадцать разных: в зависимости от следующих обстоятельств. Спасут, не спасут, если да — то как, если нет — как долго им задыхаться, а кто задохнется раньше, а как одному не быть свидетелем этого, а если, а вдруг... «Что и как теперь? Если мы ещё протягиваем час-два, или если окажемся на поверхности: как обращаться, с какой интонацией? Или напрямую спросить? В каком я статусе для неё, а она — для меня? Но в одном вопросов нет: я больше не спрячу это на третий план» Откат к прошлой действительности невозможен, а новой еще не было. Время не определялось, а огоньки магии вспыхивали редко и коротко — пару раз. — Даже если чары вернутся — я ничего не смогу сделать. Рут не сразу среагировала. Инстинктивно вылезла из укрытия рук и колен, подняв лицо к источнику звука и секунд пять хмурилась: — Ничего? — Я всё потратила на... мгновенную магию. Замолкают, но без страха, когда что-то гремит выше. Пространства меньше. У них остаётся почти метр на метр воздуха, лишь крошечная прорезь в камнях ещё поставляет воздух; размером с ладонь. — Я благородная, чистейшая королевская кровь, моё имя — безграничный магический потенциал. И это ничего не изменило. Может, меня бы просто задавило раньше. Снова тихо. Что-то в голове напрягается, когда Терпсихора думает о перебоях, напрягается и валится под весом плит и вины. Мысль меркнет и забывается, накатывает бессилие перед обстоятельствами и гадкий смешок в лицо папаши, придворных и каждого репортёра с их газетками, считающими королевскую жизнь мягкой негой, неограниченным желанием и непрошибаемой, безукоризненной бронёй перед обстоятельствами. Иногда: ничего не помогает. Иногда: может, слишком иногда: каждое решение в жизни, от одежды до идола, только вело к тому, чтобы задохнуться в пыли. Может, когда-то стоило взять кофе, а не чай. Однажды подать руку, а не брезгливо покинуть зал. Или плюнуть в лицо и спалить зал — какая уже разница? — Мы должны, должны попробовать просчитать, — Терпсихора легко сжимает её руку, — будем отслеживать поля вспышками. Не погаснет: значит действуем. Начинает обрабатывать информацию. — Щит опасен, потому что неизвестно, как долго магия проработает. Всё оборвётся, и нас завалит. Будем долго думать над укрытием, на случай пропажи щита: магия кончится, и нас снова завалит. Пока тупик. Всё упирается во время. Руки принцессы связаны: фокусы с этим самым временем классно выжимают силы. Значит исход жизни зависит от сил маленькой двенадцатилетней феи... Блеск, фурор, роскошь, восхищение. — Может, опять покричим? И кричат. Помощи или новых звуков не появляется. — Меня хватит на ударное заклинание. Если ничего не делать, будем ждать помощи, которой возможно нет. Если пытаемся выйти: либо это получается, либо нас схлопывает. — Либо нас схлопывает, — повторяет принцесса и болезненно думает. Мысли молотое стекло: прокручивается в мозге и режет за глазами. Всё невозможно. Всё неправильно. Обе понимают. Подкатывает нервное-нервное удушающее. Никто перед другим сдавать не хочет: закалённые, битые, держат странный дух. Рут отбивалась от этой идеи. Она прятала её в сумку среди страниц, швыряла вглубь шкафа и шкаф зарывала на метры вниз, но сейчас: сейчас раскапывала. Землёй под ногтями, во рту, в голове: до корней. Она с силой дёрнула пояс сумки: рваная полоска оказалась в руке. На всякий случай Рут прощупывает пальцами камни и ищет прорезь в завале. — Продолжайте проверять. Терпсихора ничего не спросила: она выполняла. Продолжала ширкать пустыми искрами, дешёвым заклинанием, каждый раз надеясь — что вот сейчас — вспыхнет огонь, значит вспыхнет магия, значит работаем. В голове план с ударной волной и нездоровые истерики, которые тоже, вглубь земли и мысли, зарыты намертво. Но она их раскапывать не будет. Им обеим мерещится гулкое сквозь камни, но шумят сильнее мысли; ничему не верь — это плиты ходуном ходят; это заканчивается воздух. Чиркает как зажигалкой; щелкает снова и снова и снова ни черта. Рут сжимает ткань и скручивает. Дышать глубоко не получается. Руки уже вязнут в корнях, застревают в них и копать не могут. Принцесса продолжает проверять: минуту, две, три, уже щелчки нечёткие, уже ногти царапаются, уже потолок досыпается остатками. Принцесса поднимает голову: — Вы слышите? — Нет. И Рут распускает кисть и, насколько может видеть в темноте, пилит взглядом лоскут. «Раз, два, раз-два, огня нет, два-три, гаснет свет, три-четыре, три-четыре не горит, раз-два. Раз-два. Раз-два. Я сказала тебе, сволочь: работай» И огонь загорелся. — Работает! — кричит принцесса и готовится к обвалу; кричит еще раз и не понимает, почему Рут не двигается. Шепчет золотыми лентами и слабо блестит в пальцах: почему же ты ничего не делаешь? Почему ты не делаешь щит, когда огонь гаснет? Почему ты молчишь, когда магия отключилась? Свет погас. Принцессе мерещится краткое свечение чужих глаз, но ей уже много что мерещится. Молчит и ждёт, что будет: плакать или смеяться. Что-то шуршит к ней в руки и Терпсихора вздрагивает. — Она тонкая, как змея. Попросите её. — Попросить — ч—что? — Вытащить нас. Принцесса моргает и роняет дыхание. Возвращает и вслушивается в шипение бывшей рваной ткани. Они шепчутся невнятно, Рут бросает еще пару слов и плавно подносит змею-ткань к выемке в завале: лоскут ускальзывает и утекает верх по камням. У неё редко жжёт под глазами, а может — это всё пыль. ••• •••• • — Всё, Вик, прекращай, — девушка смеётся и перехватывает чужой телефон. — Я не шучу, — и тянет на себя. Разбавленный рубин красит двор и жёлтый кирпич. Вечер холодный, но с Беспаловой пойдёт. — Тебе мама бошку и руки открутит, Громова. — Это безалкогольное, заюш. Астровская проскальзывает на плакате. Она поднимает бумагу и рассматривает: это изображение полуденного талисмана и символов безмятежных фей вокруг. — Он вообще во дворце? — Кто? — Дрёма оглядывается и отходит от завала, из которого прекратил доносится шум. Астровская протягивает плакат, на него светят фонарём и перехватывают: — Одни слухи. А вот лунная книжка уж точно... — хмыкает от безнадежности и бросает фразу, возвращаясь к завалу. — Точно что? — Конь в пальто. Поднимай бампер и со мной разгребай. Астровская начинает постепенно подниматься, но в руку впивается металл. При свете она разглядывает золотые стрелки и фиолетовые осколки. Рука резко начинает светиться и жечь кожу. — Ты куда упала? — Невзорова пытается поднять её на ноги и не понимает происходящее. Ошмётки такого же стекла на полу начинают сиять и разливать аметистовым полем пространство. Бутылку Лизы перехватывают и дополняют смехом. — Хорошая ты подружка. Вместо Турции к психологу летала года два. Щас на антидепах по твоей милости. — Тогда тем более такое нельзя, — и выбрасывает бутылку в ведро рядом со скамьей. — У меня были основания, наверно, я разве помню? — Я тебя не трогала даже. — Ну вышло так. Ну, такая я стерва. Подарить тебе премиум в тг? — На год. — А может сразу на пожизненно? — По меркам Вики это ещё... — и не договаривает, когда скамья выплывает и пропадает в белом зареве тонкой полоской; Громова пытается отдышаться, отряхивая локти от травы. Беспалова хлопает глазами не менее расеянно и офигевает: — В жопу твою балтику ноль. — Я же говорила! — взлетает и указывает рукой, а потом скачет вокруг Вики. — Я же говорила про театр! Ох-ре-неть, ох-ре-неть, это правда. — Так ты не шутила? — Вика пытается её удержать на месте и понять происходящее. — Ну, тогда да, — прокручивается на пятках и чуть снова не падает, — но щас — щас ты видела, я видела, и это уже третий год по пабликам ходит. Массовая истерия, отравление, ИИ, — улыбается, — а я говорила, я го-во-ри-ла. — Просто пошли домой. — Я тебя не пущу. Без премиума никуда не пойдём. Слышится сильный грохот в переулке. Девочкам мерещится вспышка, но повышенное содержание неадекватности за последний час заставляет их смываться интенсивнее. Двор оказывается почти пустым. — Куда пропали осколки? Астровская всматривается в руку и крутит её разными сторонами, то надевая, то снимая очки. Невзорова выглядывает из-за переулка и бесслышно шепчет: — Куда пропали мы?