Тринадцать и тридцать девять

— Эй! Всем приготовиться! На пять секунд после этого наступила тишина. Тишина перед тем, как двадцать человек поднимут двадцать вёдер краски и начнут красить забор. Тринадцать аранкаров смотрели на тридцать девять офицеров. Тридцать девять офицеров смотрели на тринадцать аранкаров. Никто не двигался. Потому что обе стороны знали: первый, кто шагнёт сейчас, без приготовления, без расчёта, без хотя бы минимального плана, — будет первым, кто умрёт глупо. А умирать глупо никому не хотелось. Тринадцать аранкаров были высокомерны. Это было правдой. Это было их природой. Но высокомерие у аранкаров — не тупость; А уверенность, что у них есть время. Они уже выиграли в своей голове, поэтому им было не жалко подождать пять минут, пока шинигами доделают свои маленькие смешные приготовления. «Что они там копошатся», — подумал аранкар, чья маска закрывала всё лицо целиком — белая, с жёлтыми глазами и зубастой нижней челюстью, — скрестив руки и подняв подбородок. «Прощаются, наверное», — подумал коренастый аранкар с бивнями по краям шлема, и эта мысль ему понравилась. «Не важно», — подумал высокий аранкар с треугольниками на скулах, потому что ему действительно было не важно. * * * Куккапуро стоял на четвереньках посреди офицеров пятого ранга и пытался решить простой вопрос: бежать или не бежать. В базовой форме он не был силён. Это знал он сам. Это, к счастью для него, не знали окружающие. Плотность его риацу была — где-то на уровне гилиана, если очень повезёт. Что для гилиана много, а для шинигами третьего офицера — оскорбительно мало. Аранкаром он стал сравнительно недавно. И ему сильно не повезло с балансом: при превращении большая часть его силы оказалась запечатана в ресурексионе. У большинства аранкаров в базовой форме оставалось хотя бы треть — нормальная такая «прогулочная» мощность, чтобы при случае не быть лёгкой добычей. У Куккапуро в базе — почти ничего. Только инстинкты, мех и маска. Поэтому аранкар сделал то, что любая тварь Уэко Мундо делает в окружении тридцати девяти существ, чей риацу плотнее её собственного. Куккапуро тихо встал. Куккапуро так же тихо развернулся. И, виляя хвостом из стороны в сторону максимально миролюбиво — как делают щенки, проходя мимо чужой собаки на поводке, — пошёл в сторону строя аранкаров. Офицер, мимо которого Куккапуро прошёл первым, машинально потянулся рукой к асаучи и тут же остановился. «Этот щенок очень слабый аранкар». Офицер опустил руку. Куккапуро на него даже не взглянул — продолжал идти, занятый собственным маршрутом. Кто-то рядом негромко фыркнул. Кто-то проводил его глазами. В строю аранкаров за всем этим наблюдал светловолосый в полной маске. — Exacta, — сказал он самому себе. — Выживают те, кто делает правильный выбор. Куккапуро добрался до своих, мягко обошёл ноги долговязого аранкара с клоунской причёской, обнюхал сапог аранкара с длинными рукавами, получил от аранкара с рогом на голове короткое «не время» и сел рядом с ней. Хвост — спокоен. Морда — серьёзная, насколько может быть серьёзной морда щенка. И потом... — АУАУА! Активация ресурексиона. Этот аранкар не мог нормально произносить слова, поэтому его активация — вой. Это был низкий, гортанный рык — звук, который издаёт взрослый волк перед атакой. Маленькая морда щенка чуть дрогнула. Туман риацу — белый, плотный, неожиданно густой — поднялся вокруг тела Куккапуро. И из этого тумана начала разворачиваться истинная форма. Куккапуро в базовой форме был щенком. Он же в ресурексионе становился тем, кем был до того, как стал аранкаром: крупным волко-койотом, прыгающим с шей других пустых и пожирающим их. Нечто среднее между волком и койотом по размеру. Шерсть — белая, гладкая. Маска — на морде, теперь как часть лица, а не наклейка. Глаза — жёлтые, очень спокойные. Глядя на его нынешнюю форму, шинигами подумали, что поступили верно, не став мешать. * * * Тишина продолжалась, но внутри неё уже двигались люди. Двое разделились ещё за полминуты до того, как щенок шевельнулся. Этим двум хватило одного взгляда друг на друга — короткостриженый с рабочими плечами и бородатый с тёплым взглядом. Фш-ш! Фш-ш! Оба встали — каждый на своём краю офицерского строя, спиной к спине, лицом к разным флангам. Асаучи в руках. Пауза — короткая, рабочая, как вдох перед нырком. — Собери и раздели, Кёю. Бумага не вспыхнула и не зазвенела. Она рассыпалась — тихо, как колода карт, которую роняют на стол. Клинок, рукоять, гарда потеряли форму меча и превратились в стопку тонких листов, размером в ладонь, с двумя иероглифами чёрной тушью на каждом: 共有. Шинигами поймал стопку. Даже не посмотрел на неё — просто сжал в руке, как привычное, давно своё. — Пойми, Томё. У бородатого вышло иначе. Клинок потемнел, сузился, вытянулся в копьё с конусным остриём вместо лезвия. Поверхность стала матовой, воскообразной. На остром конце проступил огонёк — устойчивый, без дрожи и дыма, такой, как горят свечи в старых храмах. Копьё-свеча. Бородатый держал его без напряжения — так держат инструмент, которым пользуются давно. — Иди. Я следом. — Хорошо. Фш-ш! Короткостриженый появился рядом с другим офицером. — Куда положить? — ...Микио? — Шикай. Способность поймёшь потом. Офицер сообразил быстро. Подставил тыльную сторону руки. Бумага вспыхнула мягким зеленоватым свечением, иероглиф перешёл на кожу и остался — не нарисованный, а как бы впечатанный изнутри. — Готово. Дальше. Фш-ш! Следующий поднял рукав — на запястье. Следующий отвернулся и подставил шею, не желая распрямляться из боевой готовности. К пятой татуировке стало ясно, что времени на эстетику нет. Шестой получил иероглиф на лоб. Седьмой — на щёку. Восьмой попросил «куда угодно, только быстрее» — и получил на нос, потому что моргнул в неудобный момент, а Микио уже не успевал перенацелиться. Очередной шинигами, увидев на союзнике иероглиф прямо посреди щеки, не выдержал: — Это что за тренд? — Тихо. Дай руку. Тот дал руку. Получил аккуратный иероглиф на тыльной стороне ладони. Посмотрел. Хмыкнул. — ...Стиль. Где-то параллельно шёл бородатый — с копьём-свечой, рабочим шикаем, мягким светом, ровным теплом на расстоянии. Он останавливался у каждого офицера и аккуратно касался указательным пальцем плеча, локтя, спины — где придётся. На месте касания оставался едва заметный восковой след. Тёплый и почти прозрачный. — Горо, что это? — спросил кто-то. — Маяк. — Какой маяк? — Когда потребуется — поймёшь. Горо шёл дальше. Молча. Иногда улыбаясь — той скупой улыбкой, которая у людей заменяет ободрение. * * * В строю аранкаров за этим тоже наблюдали. «Прощаются, точно» — снова подумал коренастый аранкар с бивнями по краям шлема. «Глупо», — подумал высокий аранкар с треугольниками на скулах. Никто из тринадцати не двинулся. Им было всё равно. Им было лень. Никто, кроме девушки с паучьей маской на половину лица. Она стояла в полушаге позади аранкара с рогом на голове и смотрела на двух мечущихся между офицерами шинигами уже четвёртую секунду. Сначала — без интереса. На третьей секунде — с лёгким любопытством. На четвёртой — с тем самым стянутым в груди ощущением, которое научный руководитель называл «инстинктом образца». «Эти двое делают что-то, что меняет систему». — Начни безумную пляску, Теларанья. Пальцы коснулись маски — той половины черепа, что закрывала правую сторону лица. Касание было аккуратным, почти нежным, как трогают что-то хрупкое. И маска начала расходиться. Как ткань, которую тянут за нить. Кость разделялась на волокна, волокна вытягивались, и то, что секунду назад было твёрдой белой поверхностью, теперь текло вниз тонкими нитями — прозрачными, зеленоватыми, почти невидимыми в воздухе, если не смотреть прямо. Нити опускались по плечам. Огибали спину. И тогда спина начала двигаться. Медленно — с тем нехорошим спокойствием, с которым двигаются вещи, которые не должны двигаться. Ткань платья натянулась, разошлась в четырёх местах, и оттуда — методично, одна за другой — вышли лапы. Четыре. Паучьи. С острыми когтями на концах, загнутыми внутрь, как крючья. Рока опустила руку. Лицо — открытое теперь, без маски. Спокойное. — Ресурексион с начала боя? Странно для вигэ́симо куáрто, Рока Парамария. Саркастически отметил аранкар с маской тигра на голове. Роке было всё равно: её задача — сбор информации. Нити с маски просто осели на плечах и запястьях, тихие, готовые. Она медленно подняла руку, и тонкие, почти прозрачные нити, тянущиеся из её спины и плеч, поползли вперёд, плоско над асфальтом, мимо ботинок аранкаров, дальше, дальше... Нити Негасьена. Их главное свойство — связываться с объектом и считывать информацию о его духовной структуре. Первая нить нашла риацу Микио. Вторая — риацу Горо. Через две секунды Рока знала о шикаях обоих почти всё, что можно было узнать через нити: имя, базовую функцию, цену активации, направление воздействия. «Цепь. Делит стоимость техник между всеми носителями. И физическая усталость, и ментальная». Рока вдохнула. «Это конец боя для большинства, если не сделаем то же самое». Она повернулась к аранкару с рогом на голове. — Эмилоу Аппачи. — Что. — Нам нужно повторить их тактику. Рока коротко, без эмоций, рассказала. Эмилоу слушала со всё более кислым лицом. Когда Рока закончила, Аппачи выдала первое, что пришло в голову: — Татуировку?! — Да. — На мне?! — На всех. — На всех ТРИНАДЦАТИ. — Да. — Ты... ты предлагаешь, чтобы Эспада ходила с одинаковыми каракулями?! — Да. Апачи открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Соседняя аранкар прикрыла рукавом губы, и в этом прикрытии чувствовалась чистая, неразбавленная радость — даже однорукая, она находила в позоре своего союзника маленькое личное чудо. — ...Мила Роза. — Что? — Скажи ей, что это идиотизм. Мила Роза посмотрела на Аппачи. Потом на Року. Потом на тридцать девять офицеров впереди. Потом на двух мечущихся между ними шинигами с бумажками. — Это не идиотизм. Это её работа. Апачи, делай что она говорит. — ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! Рока, не дожидаясь конца спора, уже приготовила первый лист бумаги. Внешне похожий на лист Микио — почти. На её листе иероглиф был тот же, 共有, но прорисованный нитями паутины, тончайшими и зеленоватыми. — Первой — мне, — сказала она ровно. — Иначе вы не дадите. И приложила лист к собственному предплечью. Иероглиф впитался в кожу. — Следующая — ты. — ...Мила! — Молчи и подставляй руку. Апачи, рыча, подставила руку. На запястье. Иероглиф впитался. Апачи моментально проверила: рука на месте, кожа на месте, мир на месте. — Я тебя ненавижу, Рока. — Знаю. Дальше пошло быстрее. Мила Роза — на плечо, не глядя, продолжая следить за строем шинигами. Аранкар с прикрытыми рукавом губами — на тыльную сторону ладони, аккуратно. Куккапуро — Рока секунду подумала и приложила лист прямо к лбу. Куккапуро посмотрел вверх. Высунул язык. Не понял. Аранкар с клоунской причёской замычал. На его языке это значило «давай». На грудь. С фрассионами Баррагана было сложнее. — Я не понимаю, зачем мне это, — сказал аранкар с жёлтыми глазами и скрестил руки. — Шикай того шинигами делает всех связанной системой. Стоимость их техник делится между всеми участниками цепи. Они смогут сражаться многократно дольше, чем должны. — И ты предлагаешь нам сделать то же. Рока просто показала запястье. Аранкар посмотрел. Подумал. Сделал то, что у него заменяло выбор: «exacta». — Кладите. На плечо. Под броню. Чтобы не было видно. Высокий аранкар с треугольниками согласился без слов. Просто наклонил голову. Иероглиф лёг ему на шею. Аранкар с бивнями по краям шлема поморщился, но согласился — лень было спорить. Аранкар с маской тигра ухмыльнулся: — Куда? — Куда хочешь. — На щёку. Чтобы все видели. Стиль. Аранкар с длинными рукавами за его спиной издала тихий, короткий звук согласия. Но у аранкара с красными татуировками возникла своя ситуация. — Бумагу. На меня. — Он сделал жест, означающий «ничтожный человек предлагает Воину унижение». — Объясни. Полностью. Перед моим господином ты тоже бы стояла с такой просьбой? — Перед твоим господином я бы вообще не стояла, — сказала Рока ровно. — Перед твоим господином сейчас стоит главнокомандующий готея. И они пытаются убить друг друга. Я предлагаю тебе сделать так, чтобы ты дрался долго. Это достоинство воина или нет? Аранкар замолчал. Подумал. Хрустнул шеей. — ...Достоинство. — Куда положить? — На грудь. Между татуировками. Это будет... — искал слово. — Это будет ритуально. Рока приложила лист на грудь. Иероглиф впитался между красными татуировками. Аранкар посмотрел вниз. Удовлетворённо хмыкнул. Аранкар с повязкой на глазу согласился молча. Под повязку на глазу. Кудрявый аранкар с диадемой категорически отказался: «На моё лицо?! Ты сумасшедшая!» — пока сосед не указал, что у него есть запястье. Аранкар рассмотрел запястье. Подумал. «Хорошо. Только маленький». Иероглиф лёг на тыльную сторону руки, аккуратный, как татуировка благородной дамы. Тринадцать. Тринадцать иероглифов. Тринадцать точек цепи. Рока выдохнула. Каждая отдельная точка её цепи несла в себе значительно больше риацу, чем каждая отдельная точка цепи того шинигами. В сумме оба фронта стали приблизительно равны по совокупному ресурсу. «Ничья по дисбалансу», — подумала Рока. Сама она этой ничьей не радовалась. Она просто стояла и смотрела на нити Негасьена, которые продолжали тянуться к строю шинигами, считывать и копировать всё, что там успевало активироваться. * * * Шинигами с потухшим взглядом стоял чуть в стороне от основного строя и смотрел на аранкара в маске со скрещёнными руками. Рука легла на рукоять асаучи. — Озари меня и себя, Кёю. Клинок сужался, истончался, терял металлическую плотность, как тает лёд на ладони. Рукоять уходила следом — растворялась в пальцах, не оставляя ни веса, ни тепла. Через несколько секунд от меча не осталось ничего, кроме двух крошечных предметов на раскрытой ладони. Две линзы. Тонкие, почти прозрачные — если держать против света, едва угадывается слабое преломление по краю. Никакого свечения, никакого риацу на поверхности. Просто стекло. Просто два маленьких круга, лежащих рядом. Шинигами смотрел на них секунду. Потом поднял одну — аккуратно, двумя пальцами — и сжал в кулаке. Вторую оставил на ладони. — Окикиба-сан. — Сигэки. Оба кивнули друг другу. Сигэки просто передал предмет, а Окикиба не стал уточнять. Молча принял линзу, поднял её к левому глазу, моргнул — и линза втянулась под веко мягко, без сопротивления, как капля воды в губку. Сигэки тут же повернулся к шинигами с намотанными предплечьями. — Хадзухиро-сан, вторая. Тебе. — Зачем? — Потому что ты быстрейший в этом фронте. Если что-то выкинет тот аранкар в маске — ты будешь первым, кто сможет к нам прийти. Хадзухиро посмотрел на линзу. Посмотрел на Сигэки. Посмотрел на маску того странного аранкара со скрещёнными руками. Все третьи офицеры пришли к одному выводу: этого аранкара надо опасаться. Сложно объяснить, чем именно он отличается. Но чутьё тех, кто провёл в сражениях сотни лет, распознало его сразу. — Ладно. Принял линзу. Левый глаз. Моргнул. Линза втянулась. Сигэки выдохнул. Две точки наблюдения, мгновенный обмен. Оба шинигами начали видеть глазами друг друга. * * * Шинигами с очень тонкими руками стоял на задней линии строя и держала асаучи двумя руками. Спокойно. Как держат что-то, с чем сейчас будут работать, а не сражаться. — Осмотрись в забвении, Сайсики. Рукоять размягчилась первой, не клинок. Она вытянулась, стала тоньше, обмотка разошлась и исчезла, гарда втянулась внутрь, как будто её никогда не было. Клинок последним свернулся, уплотнился, сжался в короткий стержень, который изогнулся, и на конце его проступил пучок — мягкий, тёмный, плотный. Шинигами держал в руках фуде. Кисть была тяжелее, чем выглядела — риацу сидел в ней плотно, не рассеиваясь. Хвост чуть качнулся сам по себе, когда шинигами переложил её в правую руку, как будто пробуя — здесь ли хозяин, готов ли. Она подняла глаза на пустую стену воздуха перед собой. Перед ней — пустой участок воздуха. Не настоящая стена. Просто место, которое она выбрала и которое собирался превратить в холст. Кисть в его руке не была обычной кистью. Это был фуде — традиционная каллиграфическая кисть, но из сжатого риацу. Хвост был мягкий и тяжёлый одновременно, и кисть пела, когда он держал её правильно. Мастер Каллиграфии выбрал цвет уже давно: иероглиф 青. Голубой. Причина простая, но точная: для шинигами голубой — это спокойствие, ясность, доверие, дом. Для аранкаров... для тех, кто большую часть жизни был пустыми, голубой почти ничто. Пустые в Уэко Мундо редко видят что-либо, кроме белого песка и луны над ним. Голубой в их восприятии не имеет глубокого культурного шлейфа. Это и был замысел. Она могла бы рисовать иероглиф размером с человека. Это было бы быстрее. Но она выбрала — размером с дом. Чтобы видели все. Чтобы видели и в полукилометре, и в километре, и через всю Каракуру. Чтобы те, кто не успел подумать о голубом, всё равно его увидели. Двое офицеров встали по бокам — прикрыть. Один — асаучи, второй — бакудо. Чтобы случайный осколок войны не отвлёк шинигами от штриха. — Постарайся, Токихару. Кисть пошла. В воздухе, над крышей трёхэтажного здания фальшивой Каракуры, начала проявляться первая линия. Тонкая. Голубая. Потом вторая. Потом третья. Иероглиф 青 рисовался у шинигами как медленная медитация, без спешки. Где-то у горизонта между Бараганом и Ямамото поднимался очередной столб пара и пепла. Где-то ближе кричал Гриммджоу, кричал Маюри, бежал Зомарри за Хицугаей. Где-то наверху Старк играл в сёги. А здесь, на пятом этаже фальшивого здания, спокойная шинигами рисовала кистью три иероглифные линии на воздухе. * * * Шинигами с мягкой улыбкой смотрел на асаучи в руке дольше, чем нужно. Из того особого молчания, которое бывает перед тем, что ты делаешь неохотно — но делаешь, потому что надо. — Заворожи всех песней, Кокорооки. Металл не таял и не рассыпался — он расслаивался тонкими пластинами, одна за другой, как страницы книги, которую листает ветер. Пластины складывались, изгибались, соединялись в гармошку — меха из потемневшего металла, мягкие на вид, но плотные на ощупь. Рукоять расширилась, стала корпусом. Гарда разошлась по бокам решётчатыми грилями, за которыми угадывались тонкие металлические трости. Гармошка. Тяжёлая, рабочая, без украшений. Шинигами смотрел на неё секунду. Потом Токихару закончил иероглиф. Горо зажёг первый огонёк над помеченными офицерами. Фронт выровнялся — не физически, а как-то иначе, изнутри. И офицер вдохнул. Поднял меха. Прижал к плечу. И заиграл. Мелодия пошла не громкая, не воинственная. Она была странная — что-то между маршем и колыбельной, с тем особым ритмом, который никогда не пишут на нотных листах, потому что он никогда не получится дважды одинаковым. Шинигами играл то, что слышал внутри себя. Внутри себя он слышал спокойствие, надежду, лёгкую гордость, тёплую готовность. Это и пошло наружу. Тридцать девять шинигами стояли в строю, и каждый из них почувствовал, как внутри что-то расправляется. Не громкая воодушевлённость. Тихая. Та, которая остаётся, когда отшумят аплодисменты. Лица не изменились. Стойки не изменились. Изменились пульсы. — Сёта, твоя музыка сегодня хотя бы нормальная... Прокомментировал соседний шинигами. По другую сторону поля аранкар со скрещёнными руками неожиданно ощутил приятный укол в груди. Что-то ровное. Что-то новое. Он нахмурился. «Что это?» У аранкара с треугольниками на скулах на секунду разжались плечи — впервые с начала противостояния, и он сам этого не заметил. Аранкар с бивнями на шлеме открыл рот — хотел сказать что-то ленивое, привычное, — но забыл, что хотел сказать. Аранкар с диадемой замер с рукой в волосах, не закончив жест. Аранкар с татуировками расправил плечи, и кулак на груди сжался сам, без приказа — будто тело само нашло, на что ответить. «Что это за... — подумал он. — Что это, тактика шинигами?» Этот шикай действительно мотивировал. Без разбора. Сёта это знал. Сёта это принимал. У него не было выбора: его шикай был такой. Он мог либо играть, либо не играть, и не играть сейчас было нельзя. Горо рядом тихо засмеялся — той скупой смешинкой, которая означает «ну да, и аранкары тоже, что поделаешь». Токихару посмотрела вниз с крыши на иероглиф, всмотрелась в собственный труд и пожала плечами. «Зато наши — точно сильнее». * * * Когда мелодия Сёты окрепла и устоялась, аранкар в маске на всё лицо наконец сделал свой первый шаг. Отошёл от строя на четыре шага — налево, в открытое пространство между двумя зданиями, где было место для разворота. Скрестил руки. И стал смотреть. Он смотрел не на офицеров целиком, а на их плотность их риацу. Это была его сильная сторона, его «зрение» — точнее любого рейкаку, потому что он оценивал плотность ауры. Тридцать девять точек. У каждой — свой объём, своя плотность, своя «температура». Большинство — равны между собой. Пятые офицеры в среднем плотнее, чем рядовые шинигами, но не настолько, чтобы это бросалось. Четвёртые — заметно крепче. Третьи — отдельный пласт. Аранкар медленно поднял руку и показал пальцем. — Ты. Первым указывал на Генширо. — Ты. Шинигами с аномально развитыми руками стоял спокойно, асаучи в руках. — И ты. Внешне обычная шинигами. Асаучи в ножнах. Не двинулась, только наклонил голову. — Вы подходите под нужные условия, — сказал Финдор. — Exacta. Никаких объяснений. Никакой проверки. Просто его «зрение» уже всё ему сказало. Три интересных испытания, которые он мог себе выбрать в этом бою. Окикиба обменялся коротким взглядом со вторым шинигами. Третья и так уже шла вперёд. — Идём, — сказал Окикиба ровно. — Не будем заставлять его ждать. Эти трое, в любом случае, должны были сражаться с кем-то. Какая разница, с кем именно. Если аранкар сам облегчает работу выбора — слава ему. Но сначала... Три руки легли на три рукояти. Почти одновременно — не сговариваясь, просто каждый знал, когда. — Озари по дуге, Ничирин. Свет пошёл раньше формы — белый, плотный, почти неприятный для глаз, ещё когда клинок только начал загибаться с обоих концов. Когда кольцо замкнулось в чакрам с раскалёнными краями, в центре уже формировалась сфера: маленькая, ослепительная, тихо гудящая на одной ноте. Жар от неё был ощутим даже в двух шагах. — Озолоти этот мир, Кинкайдзан. У этого асаучи сначала пропал вес привычного клинка — внутри будто появился металл плотнее обычного, — а форма пошла следом, неохотно. Клинок расплющился, расширился, рукоять удлинилась и изогнулась. Золото проступало медленно — сначала отдельными прожилками, потом залило поверхность целиком. Лопата. Тяжёлая, золотая, совершенно серьёзная. — Запрещай, Нуикин. Третья нить опередила клинок. Она появилась у основания будущего наконечника раньше, чем сам наконечник принял форму — тонкая, почти невидимая, покачивающаяся в воздухе сама по себе, ожидая, пока древко и жало нагинаты подстроятся под неё, а не наоборот. Три шикая. Одновременно. Аранкар кивнул. Потом сделал кое-что неожиданное. Разжал скрещённые руки. Выпрямился, как человек, который собирается говорить официально. И произнёс — чётко, без театральности, просто как факт: — Моё имя Финдор Калиас. Звание узнаете, если сможете меня удивить, шинигами. Пауза. Короткая. Окикиба первым: — Генширо Окикиба. Третий офицер Первого отряда. Второй— без паузы после него: — Юкио Гэккōин. Третий офицер Шестого отряда. Третья последней — коротко, без интонации: — Тосиюки Като. Третий офицер Десятого отряда. Финдор выслушал всех троих. Опустил взгляд на три шикая перед собой — чакрам с солнечной сферой, золотую лопату, нагинату с нитью. — Exacta, — сказал он тихо, уже для себя. И шагнул вперёд. * * * Этот шинигами вышел из строя сам. Попутно активируя шикай. — Познай, Миаи. Шинигами шёл, пока асаучи менялось в руке — не останавливаясь, не глядя вниз. Клинок утолщался с конца, набирал вес, металл перераспределялся от острия к навершию. Лезвие исчезло — втянулось в расширяющуюся головку. Рукоять осталась рукоятью, только стала чуть длиннее, удобнее для одной руки. На конце булавы последней проступила чарка — небольшая, аккуратная, с ровным краем. Готово. Он даже не замедлился. Не выбежал. Не рванул через шунпо. Просто сделал десять шагов вперёд, как человек, идущий пригласить даму на танец. Булава Миаи с чаркой на конце — на правом плече. Он остановился в пятнадцати метрах от строя аранкаров и поклонился. Поклон не был ни иронией, ни шуткой — это была чистая школа Шунсуя Кьёраку, наследованная пятью с лишним веками службы. — Мем, — сказал он, обращаясь к Апачи, — не разрешите составить вам компанию? Апачи моргнула. Апачи моргнула снова. Апачи перевела взгляд на аранкара с закрытым ртом, потом на Мила Розу, потом обратно на этого шинигами с булавой, чаркой и поклоном. И, неожиданно для самой себя, не нашла что сказать. «Что». «Что это сейчас было». Иккаку Мадараме, наблюдавший за этим из третьего ряда Одиннадцатого, скривил лицо. — Восьмой отряд и на войне восьмой... Шинигами не спешил. Он стоял в позе ожидания. Что-то в нём подсказывало Апачи, что если она сейчас просто кивнёт — этот шинигами поведёт её, как партнёршу, в сторону какой-нибудь пустой площадки. И там — будет бой. Но какой-то очень странный бой, в котором правила, как ей казалось, будут диктоваться не ей. Это её и взбесило. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! Кёко улыбнулся вежливо. — Прошу. Но прежде — не откажете в любезности представиться, мем? Традиция. Апачи открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Милу Розу — та смотрела в сторону с видом человека, который здесь случайно. Посмотрела на аранкара с закрытым ртом — та прикрывала рукавом губы с выражением тихого наслаждения происходящим. — ...Эмилоу Апачи. Кинкуахéсимо куáрто, — процедила она сквозь зубы. Шинигами снова поклонился — так же аккуратно, так же без тени иронии. — Приятно познакомиться, Эмилоу Апачи. — Выпрямился. — Кёко Миура, четвёртый офицер Восьмого отряда. К вашим услугам. Апачи смотрела на него секунду. — ЧЕТВЁРТЫЙ ОФИЦЕР?! — Именно. — Ты — ЧЕТВЁРТЫЙ ОФИЦЕР — пришёл ко мне?! Аранкар с длинными рукавами за его спиной издала тихий, короткий звук согласия. — ...Какой милый мальчик. * * * Аранкар с клоунской причёской пошёл сам. Без выбора, без оценки, без анализа. Он просто посмотрел в сторону строя шинигами, увидел движение и пошёл. Голова чуть наклонена. Руки — длинные, непропорционально длинные — болтались по бокам. Он не говорил, а издавал звуки. Шинигами были перед ним. Шинигами надо ломать. Двое шинигами вышли ему навстречу без обсуждений — просто посмотрели друг на друга, и каждый понял. Обе знали друг друга триста лет. Они вместе пили саке у Шунсуя сто двадцать раз, дрались бок о бок в учебных спаррингах четыреста раз, и оба считали другого надёжным, как стена. Поэтому слова им не требовались. — Время работать, Синдо. Клинок укоротился рывком, как будто что-то внутри наконец отпустили. Сжался, подтянулся, лишился всего лишнего. Форма стала прямой, обоюдоострой, без изгиба — не катана, не тесак, а именно спата. Рукоять легла в ладонь плотно, без зазора. И от клинка пошла вибрация — едва слышная, на грани восприятия, как натянутая струна перед тем, как по ней ударят. — Унеси, Хаятэ. У второй клинок не уменьшился — он рос. Медленно, с усилием, как будто металл нехотя тянулся из рукояти. Вытягивался, набирал длину, пока не перестал помещаться в одной руке. Шинигами перехватила двумя  руками— спокойно, привычно. Одати легло на плечо. От него тянуло ветром — тихим пока, сдержанным. Они шли вперёд. Аранкар с клоунской причёской смотрел на двоих. Издал звук, означающий «два». И качнулся навстречу тяжелее. Шинигами с вибрирующей спатой остановилась в нескольких шагах от него и спокойно спросила: — Подозреваю, у тебя нет имени, аранкар? Ответа не последовало. Только звук. Но сзади — негромко, без интонации — отозвалась Рока: — Он не слишком умный, шинигами. Но имя имеется. Заэльапорро-сама дал ему имя Медазеппи. Куарэ́нта. Оба шинигами переглянулись. Коротко. Потом повернулись обратно к здоровяку. — Ая Кобаяси, — сказала первая. — Четвёртый офицер Пятого отряда. — Кэнтаро Мори, — сказала рыжеволосый с одати на плече. — Пятый офицер Пятого отряда. Медазеппи смотрел на них. Потом медленно — очень медленно — наклонил голову вперёд. Кэнтаро хмыкнула. — Сказали, ты не слишком умный. Но на приветствие ответил... Хорошо. * * * Иккаку Мадараме и его напарник с телосложением гориллы сделали свой выбор без слов. Иккаку посмотрел на Милу Розу. Аранкар посмотрела на Иккаку. Это длилось секунду. И — обоюдно — кивок. Не «договорились». Узнали родную душу. — Хидэки. — Понял. Хидэки шёл за Мадараме. Это было его правило: третий офицер выбирает, четвёртый поддерживает. — Расти, Хозукимару. Клинок Иккаку удлинился рывком, как будто что-то внутри наконец отпустили, превращаясь в нагинату — широкое лезвие на длинном древке. Он перехватил привычно, без паузы. Потом древко щёлкнуло — разошлось на три секции, соединённые между собой. Трёхзвенный посох с копьевидным наконечником качнулся в руках, примеряясь. — Найди себе цель, Кирэцу. У Хидэки вышло тише. Асаучи не меняло форму — оно просто стало другим на ощупь. Тяжелее. Плотнее. Металл потемнел, стал матовым, почти чёрным. Кусок рельсы лёг в руку с тем особым весом, который сразу говорит: это не для красоты. Два шикая, активированные одновременно. Аранкар вытащила гладиус. — Франческа Мила Роза. Синквэ́нта Си́нко. — Усмехнулась. — Двое. Поиграем? Иккаку перехватил трёхзвенный посох поудобнее. — Иккаку Мадараме. Третий офицер Одиннадцатого отряда. Хидэки стоял за его плечом, и этого было достаточно. — Хидэки Араки. Четвёртый офицер Одиннадцатого отряда. Мила Роза обвела взглядом обоих. Трёхзвенный посох. Кусок рельсы. Одиннадцатый отряд дважды. Усмешка стала шире. — Одиннадцатый. Понятно. — Гладиус качнулся в руке. — Хоть не скучно будет. * * * Эта аранкар хотела стоять в стороне. Это было её первое и единственное желание в этот день: стоять в стороне, прикрывать губы рукавом, наблюдать, давать советы — короткие, точные, ядовитые. Боя она не хотела. Но этот мир не всегда даёт что хочешь. Две фигуры появились прямо перед ней, и аранкар закрыла глаза на секунду —от того особого раздражения, которое бывает, когда неизбежное всё-таки случается. Потом открыла. Опустила руку к оружию. — Замедли этот мир, Сэйхё. Первая шинигами произнесла команду в тот же момент. Клинок начал расти медленно, с усилием, набирая длину и вес, превращаясь в цвайхендер — широкий, двуручный, требующий пространства. Холод пошёл от лезвия сразу — тихий, ровный, без драмы. На металле проступил иней, осыпался, проступил снова. — Укради, Сикку. У второй шинигами асаучи исчезло почти незаметно — растворилось в ладони, не оставив ни звука, ни света. На правой руке осталась только перчатка. Тканевая, неприметная, плотно облегающая пальцы. Шинигами сжала кулак — проверила. Кивнула сама себе. Аранкар прикрыла рукавом губы. «Меня не оставят в покое». — Ты, — сказал шинигами коротко. — Зачем именно я? — спросила аранкар ровно, не двигаясь. — Тихая. Тихие опасные. Аранкар прикрыла рукавом губы. Прикрытие было долгим, медленным. «А ведь правда». — Циан Сун-Сун. Синквэ́нта Сэйс. Пауза. Рукав опустился ровно настолько, чтобы добавить: — Надеюсь, вы не пожалеете о своём выборе. Шинигами не отреагировала на интонацию. — Акико Судзуки. Пятый офицер Десятого отряда. Момоко стояла чуть позади — перчатка на правой руке, взгляд прямой, без лишних движений. — Момоко Исикава. Четвёртый офицер Девятого отряда. Циан посмотрела на обеих. На цвайхендер с инеем. На неприметную тканевую перчатку. Задержалась на перчатке чуть дольше. Рукав снова поднялся к губам. «Вот это — интереснее». * * * Этот аранкар ещё выбирал. Только он выбирал не по плотности риацу. Оценивал угрозу. Это была его специализация под Нойторой — Господин не любил, когда его прерывали, и подданный научился чувствовать, кто из противников может оказаться этим прерывающим. Сейчас Нойторы рядом не было. Но рефлекс остался. Аранкар обвёл глазами фронт. На какой-то секунде задержался на одном — нет, этот занят. И на другом — тоже занят. И этот тоже... Но потом всё же нашёл двух. — Ты, — он показал на одну шинигами. — И ты. — Палец сместился на другую. — Вы. Оба достаточно опасны. В ответ на эти слова шинигами просто... — Вылепи скульптуру, Дзидзай. Металл потёк раньше, чем шинигами договорил команду — собрался в ладони тяжёлым подвижным комком. Как глина, которая помнит, что была чем-то твёрдым, и готова стать чем-то твёрдым снова. Шинигами сжала пальцы. Металл послушно сдавился, принял форму кулака — и тут же расслабился обратно, ожидая решения. — Я звезда сцены, Гякко. Свет вспыхнул коротко, ярко, как первый солнечный луч в окно, и только потом форма пошла следом: клинок расширился с обоих концов симметрично, вытянулся поперёк, рукоять ушла в центр. Двуручный бумеранг лёг за спину сам — шинигами даже не убиралв, просто отпустилв, и он нашёл место. Сияние от него не прекращалось. Тихое, ровное, настойчивое. Аранкар смотрел на эту пару. Одна — с жидким металлом в ладони, вторая — с чем-то слепящим за спиной. «Источник хаоса». Чутьё не ошиблось. Аранкар смотрел на них обоих и понимал на уровне подсознания: эти двое — источник хаоса. Он не мог объяснить, почему существовало это чувство, — оно просто было и говорило: лучше выбить их сразу. Тем не менее. — Тесла Линдокрус. Синквэ́нта. Коротко. Без театральности. Шинигами с жидким металлом в ладони почесала затылок свободной рукой. Металл в другой лениво сменил форму кулака на форму шара и обратно. — Кадзуюки Мацуда. Пятый офицер Девятого отряда. Вторая шинигами смотрела в другую сторону — туда, где сияние бумеранга за спиной отбрасывало блики на ближайшее здание. Потом вспомнила. Повернулась. — Кикё Шихоин. Четвёртый офицер Десятого отряда. — Пауза. — Побрякушки мои, кстати, не трогай. Предупреждаю сразу. Тесла смотрел на неё секунду. «Источник хаоса», — повторил он про себя. Уже без удивления. * * * Аранкар с татуировками не стал ждать, пока его выберут. Он сам выбрал — и сделал это в самой эстетичной для себя форме. Поднял правую руку, обнажил клинок на четверть, посмотрел на солнце над фальшивой Каракурой и активировал ресурексион. — Сними с него скальп, Агила. Превращение прошло быстро — у этого аранкара всё в этом смысле было отрепетировано тысячами часов. Через две секунды на месте человека стояла птица: белая орлиная голова, красные перья на груди и руках-крыльях, когти вместо стоп. Татуировки сохранились, но теперь они шли по перьям, не по коже. Аранкар хрустнул шеей. Он был жесток, но не глуп. И в ответ на это превращение один из шинигами поднял асаучи. — Признай величие, Гундзё. Лук вышел несимметричным, закрученным по спирали — рог барана, а не классическая дуга, потому что металл сопротивлялся изгибу неравномерно: один конец загнулся круче, второй мягче. Рукоять растворилась последней, перетекла в хват посередине. Но это было только половиной. Ножны за спиной шинигами начали меняться тоже — расширялись, углублялись, теряли форму ножен и приобретали форму колчана. Пустого. Он не смотрел назад — просто опустил руку через плечо, и пальцы нашли стрелу там, где её только что не было. Тетива натянулась. Рядом встала другая шинигами. — Уничтожь ложь, Сэйкё. У этой шинигами вышло иначе. Асаучи просто стало прозрачным. Металл светлел, терял цвет, терял непрозрачность, пока клинок не стал похож на лёд — чистый, без единого пузырька, без единого оттенка. Катана осталась катаной. Только теперь сквозь неё было видно пальцы руки. — Шинигами! Я не съем вас по кускам. Я съем вас целиком. Что вы скажете в ответ? Шинигами с несимметричным луком смотрел на него секунду. Тетива натянута. Стрела на месте. — Сначала имя, аранкар. Аранкар с птичьей головой замер. «...А». Внутри — короткий, почти возмущённый удар по собственному лбу. Он забыл. Он действительно забыл. Ритуал. Выкрикнуть, что собираешься сделать, — это он помнил. А имя — нет. — Абирама Реддер. Вейнтидо́с. Расправил крылья. Восстановил достоинство. Как будто так и было задумано. Шинигами с луком опустил тетиву на полдюйма — Сэйран Кучики. Четвёртый офицер Первого отряда. Вторая шинигами стояла ровно. Сквозь лезвие было видно пальцы. — Аска Гэккōин. Четвёртый офицер Третьего отряда. Реддер посмотрел на обоих. На лук. На лёд. — Хорошо, — сказал он с искренним удовлетворением. — Теперь можно. И поднялся в небо. * * * Этот аранкар стоял на месте. Это была его постоянная стратегия — пока другие шли, он стоял. Шинигами сами придут. — Пляши, Хозан. Никакой вспышки. Никакого грохота. Просто — тяжесть. Меч в руке первого шинигами остался мечом, но что-то в нём изменилось фундаментально — словно клинок стал плотнее изнутри, налился чем-то, что не было металлом. Лезвие потемнело на треть длины от основания, и с этой тёмной части в воздух начало подниматься что-то почти невидимое — не пар, не дым, а лёгкое марево, как над раскалённым асфальтом в летний день. Запах — резкий, хмельной, почти неприятный. — Поддержи меня, Кёхэки. У второго шинигами латный рукав на левой руке начал темнеть и расширяться раньше, чем стало ясно, что это вообще трансформация, — металл набухал, уплотнялся, пластины нарастали одна поверх другой. Через несколько секунд перед аранкаром была уже не рука шинигами, а нечто среднее между рыцарским доспехом и тараном — от плеча до кулака, с выпирающими рёбрами жёсткости и почти неразличимым встроенным клинком у основания. Металл матовый, без блеска. Очень плотный. — Стреляй, Суйэн. Третья шинигами раскрыла копьё резким движением запястья — секция за секцией, щелчок, щелчок, щелчок. Телескопическое древко вытянулось в полный рост, наконечник занял своё место. С наконечника пошёл жар — тихий, сосредоточенный, без пламени. Просто температура, сжатая в острие. Шинигами сложила копьё обратно в компактную форму одним движением — щёлк — и жар остался, никуда не делся. Они пришли. Аранкар посмотрел на них сверху вниз. Он был выше каждого из них на несколько голов. — Шинигами, — сказал он спокойно. — Трое. Зачем? Первый, не отвечая, посмотрел на двух союзников. Они переглянулись. — Я думал, я один, — сказал второй. — Я думала, я одна, — сказала третья. — Шихоины думают одинаково, — сказал первый. Второй усмехнулся. Первый покачал головой. — Падающая гора, — пробормотал первый, глядя на аранкара. — Идеально подходит. Он наклонил голову. — Я не падаю. — Пока не падаешь. Первый вздохнул — негромко, как человек, который делает что-то по протоколу, потому что так положено. — Тацуфуса Энджоуджи. Третий офицер Восьмого отряда. Аранкар смотрел на него секунду. Потом на двух других. Потом снова на первого. — ...Зачем. — Этикет. Он обдумал это слово. Оно ему ничего особенного не сказало. Но всё же. — Чхвен По. Вейнтисинко. Двое других шинигами переглянулись. Молча. Одним взглядом. Потом — почти одновременно, с разницей в полсекунды: — Тоуки Шихоин. Третий офицер Третьего отряда. — Ракка Шихоин. Пятый офицер Первого отряда. Чхвен По посмотрел на одного. Потом на другого. — Шихоин. Шихоин. — Голос абсолютно ровный. — Один клан. — Да, — сказал Тоуки. — И всё равно пришли по отдельности. — Так получилось. Чхвен По снова наклонил голову. Обдумывал. — Странный клан. * * * Этот аранкар выбрал быстро. Быстрый — он искал быстрых. Это было простое правило. Самый опасный противник для скоростного бойца — другой скоростной боец, потому что он один способен следовать за движениями. Аранкар посмотрел на строй. Первый — явно быстрый. И вторая тоже явно не медленная. Идеально. Д-дон! Аранкар появился перед обоими. Оба шинигами в ответ просто... — Смерть есть результат, Дзансин. Клинок Сасаки истончался методично, без спешки — терял ширину, пока не стал тонким, почти игольным. Мизерикордия. Узкий, длинный, отражающий свет фальшивой Каракуры холодной полоской. Сасаки перехватил его в правую руку — привычно, без лишних движений. — Заметь, Кёишо. У второй шинигами асаучи исчезло. Просто исчезло — и на его месте появилось то, что появилось. Клоунский парик. Зелёные и розовые пряди торчали во все стороны. На носу — большие солнечные очки в форме сердечек. На ногах — высокие неудобные каблуки. Левая рука была привязана к телу куском верёвки настолько туго, что плечо явно мешало нормально двигаться. Аранкар моргнул. — ...Это что? — Шикай, — ответила шинигами сухо. — Не комментируй. — Какого хрена?! Шинигами вздохнула. Каблуки скрипнули. — Мой шикай, аранкар. Чем мне более неудобно, тем я сильнее. Таковы мои ограничения сейчас. Аранкар не мог воспринять это утверждение как ложь. Он явно ощутил: плотность риацу этой шинигами резко возросла. На этот момент — примерно уровень третьего офицера. Он внимательно посмотрел на эту пару. Один — клоун, второй — классический убийца. Очень странное сочетание. «Будет интересно». — Джио Вега. Вейнтисэ́йс. — Пауза для эффекта. — Запомните это имя, шинигами! Вторая шинигами смотрела на него. Каблуки скрипнули при смене веса. Потом — лёгкая улыбка. Почти незаметная, но есть. — Фумиаки Цунаяширо. Четвёртый офицер Второго отряда. — Очки в форме сердечек блеснули. — Постараемся. Первый шинигами уже смотрел в другую сторону — туда, куда Джио через секунду предположительно уйдёт. Мизерикордия в правой руке. Взгляд перфекциониста, который уже считает углы. — Хадзухиро Сасаки. Третий офицер Второго отряда. Д-дон! Фш-ш! Фш-ш! Трое детей скорости начали свой танец. * * * Этот аранкар ждал, что его выберут красиво. Это было его всегдашнее ожидание: чтобы пришли красиво, поклонились красиво, сказали красивые слова, и он, как принцесса, лениво подал руку и согласился сразиться с этим невоспитанным человеком, потому что — ах, что поделать, — приходится участвовать в скучных играх грубых мужчин. Реальность пришла иначе. Юмичика появился из строя без объявлений и встал в шести метрах от него. Длинная чёлка над одним глазом, выражение лица — то самое, которое было у него всегда в присутствии любого, кого он подозревал в попытке быть красивее него. Этот взгляд аранкар знал. Этот взгляд аранкар понимал. Этот взгляд означал войну. — Отвратительный, — сказал Аясагава мягко. — Отвратительный? — отозвался аранкар с искренним возмущением. — Ты встречаешь кого-то в первый раз, и первое, что ты делаешь — называешь его отвратительным?! — Я констатирую факт. — Сам ты факт! Рядом с Юмичикой появился второй. Аранкар посмотрел. Узнал клан Кучики по чертам — Айзен, через Гина, само собой, рассказывал всем аранкарам примерные особенности шинигами пяти благородных кланов. — О. Благородный. — Аранкар, — сказал шинигами ровно, — у нас своя сцена, не так ли? Появился третий шинигами. Аранкар посмотрел на троих. Один — нарцисс, прямой конкурент. Второй — актёр, более тонкий конкурент. Третий — простой работяга, но самый раздражающий тип противника, потому что от таких не знаешь, чего ждать. — ...Принцесса принимает. В ответ трое активировали дзанпакто. — Расцветай, Фудзи Кудзяку. Сирень пошла раньше формы — не белый, не золотой, тускловатый, приглушённый цвет глицинии в тени, который проступил из клинка ещё до того, как тот начал разделяться на несколько лезвий, каждое из которых потянулось вниз гибкой лозой. Лозы качнулись, распустились на концах бутонами — фиолетовыми, закрытыми, ожидающими. — Изменись, Сэнмэн-якуса. Асаучи второго шинигами исчезло в руке — просто перестало быть мечом. На голове появился металлический парик: жёсткий, тяжёлый, с сотнями металлических волос, которые легли ровно, аккуратно, как у человека, только что вышедшего на сцену. Шинигами не пошевелился. Просто стоял — и уже был другим. — Оскверни, Кэцумяку. Снаряд показался первым — острый, тяжёлый, ещё прежде, чем клинок третьего шинигами успел истончиться и вытянуться целиком. Верёвка змеёй пошла следом, разматываясь из рукояти. Шэн бяо. Шинигами поймал снаряд в левую руку, верёвку — в правую. Примерился. Аранкар смотрел на троих и немного улыбнулся. Приемлемая аудитория для принцессы. — Принцесса должна представиться. — Выпрямился. Поднял подбородок. — Имя мне Шарлотта Кулхорн. Вэ́йнтэ. Аплодируйте! Тишина. Юмичика не аплодировал. Он засмеялся — тихо, почти про себя, с тем особым выражением человека, который нашёл что-то одновременно отвратительным и забавным. Второй — металлический парик, безупречная осанка Кучики — медленно склонил голову. Именно так, как кланяются на сцене. Всерьёз. — Байсэй Кучики. Четвёртый офицер Шестого отряда. — Пауза. — Честь выступить. Третий посмотрел на Байсэя. Потом на Кулхорна. Потом снова на Байсэя. И решил. Тоже склонил голову. Чуть неловко — не так отточенно, как у Кучики, но искренне. — Рикичи Юки. Пятый офицер Шестого отряда. Юмичика выждал секунду. Посмотрел на обоих с лёгким осуждением. — Юмичика Аясегава. Пятый офицер Одиннадцатого отряда. — И добавил, без паузы: — Аплодисментов не будет. * * * Этот аранкар ничего не делал. Он стоял и ждал, потому что это была его стратегия всегда — ждать, пока противник выдохнется. Он умел ждать. Это было одно из немногих, что он умел. Двое шинигами подошли к нему через шунпо — он даже не поднял голову сразу. — Отпусти наваждение, Дзуйун. Лезвие расширялось, укорачивалось, набирало вес с каждой секундой неторопливо, под стать хозяйке. Лезвие стало широким, топорным, с толстым обухом. Рукоять утолщилась, удлинилась — и в самой её середине проступило отверстие. Круглое, аккуратное. Трубка для курения легла в рукоять так естественно, словно всегда там была. Шинигами закинула топор на плечо. — Выполни задачу, Кагэнуи. У второго вышло быстро — без лишнего. Клинок вытянулся, сузился, стал тонким и прямым. Рапира. Длинная, узкая, с едва заметным блеском на острие. Аранкар наконец поднял глаза. — Двое... Почему вы? — Идёт война. Выбрали. — И всё? — И всё. Он посмотрел на шинигами. Маленькая, открытая лицом, не агрессивная. Топор за плечом — серьёзный. И рапира второго — серьёзная. Но никакого пафоса. «Скучные». — Хорошо, — сказал он лениво. — Идём. Первая шинигами не двинулась. — А имена? — сказала она просто, без упрёка. — Думала, аранкары имеют базовый этикет. Аранкар посмотрел на неё. Потом на рапиру второго. Потом снова на неё. — ...Зачем. — Затем. Он помолчал секунду. Потом пожал плечом — одним, лениво. — Нирге Пардук. Вейнтисье́тэ. Шинигами кивнула. Закинула топор поудобнее. — Кионе Котецу. Третий офицер Тринадцатого отряда. — Пауза. Достала трубку. — Приятно познакомиться. Второй стоял чуть позади. Рапира в руке. Взгляд уже где-то на позиции, а не на разговоре. — Рэн Такахаси. Пятый офицер Второго отряда. Всё. Больше ни слова. Пардук посмотрел на второго шинигами. Потом на первую. «Скучные». Вслух не сказал. Кионе подняла трубку, набила её щепоткой табака, прикурила от микро-кидо в кончике пальца. Рэн просто шёл рядом, рапира в руке, ничего не говорил. Профессионал. * * * Куккапуро смотрел на шинигами. Долго смотрел. Его нынешняя форма привлекала внимание. Словно специально ждали. И кое-кто пришёл. — Остуди пыл, Кагэро. Клинок втянулся резко, без плавности, уплотнился, стал коротким и широким у основания. Вакидзаси. Шинигами перехватила привычно, в правую руку. От лезвия не шло ни жара, ни холода — пока. Просто ждало. Рядом второй шинигами смотрел на Куккапуро спокойно. Асаучи было в левой руке. Он не произносил команды — он не мог произносить команды. Вместо этого правая рука поднялась и резко опустилась на рукоять. Кость о металл. Короткий, сухой удар — скрежет, не звон. Асаучи отозвалось мгновенно. Клинок втянулся в рукоять, рукоять сжалась, уплотнилась, обросла металлом с четырёх сторон — и на правом кулаке шинигами оказался кастет. Тяжёлый, без украшений. Второй хрустнул костяшками. Куккапуро посмотрел на них обоих. Оба посмотрели в ответ. — Твоё имя ведь Куккапуро? — спросила шинигами с вакидзаси спокойно. — Слышали крик того гиганта. Куккапуро кивнул. — Трэ́йнта си́нко, — добавил негромкий голос сзади. Рока не обернулась — просто произнесла, как факт, не отвлекаясь от собственных нитей. Шинигами с вакидзаси коротко кивнула в сторону голоса. — Спасибо. — Потом снова на Куккапуро. — Энки Шиба. Четвёртый офицер Седьмого отряда. Повернулась к напарнику. Тот стоял спокойно — кастет на правом кулаке, левая рука свободна. Смотрел на Куккапуро без спешки. — Он не умеет говорить, аранкар. Потому отвечу за него. — Пауза. — Дайсукэ Ямагути. Пятый офицер Восьмого отряда. Куккапуро посмотрел на одну. Потом на другого. Потом сел — медленно, с достоинством, насколько может сидеть с достоинством щенок размером с волка, и наклонил голову набок, как будто оценивал, кто из двоих ударит первым. Энки хмыкнула. — Тактик, — сказал он Дайсукэ. — Я не ожидала. Дайсукэ просто пожал плечом. Куккапуро поднялся. Кивнул. Больше ничего не нужно было. * * * Когда последняя группа аранкар-шинигами началась, на исходной позиции осталась только Рока Парамария — стоящая чуть дальше всех, под аккуратной паутиной собственных нитей. И это её устраивало. Она спокойно стояла в стороне, наблюдая за теми шинигами, которые тоже не вступили в прямой бой. В ответ из строя шинигами в её сторону смотрели некоторые — но никто не двигался. Каждый из тех, кто остался стоять, имел свою причину. Один шинигами держал асаучи в форме обычной катаны. Шикай он сознательно не активировал. Он будет помогать товарищам кидо. На передовой кидо был не менее нужен, чем шикаи — никто не знал, кто из ушедших на бои потребует поддержки. Сёта всё ещё играл. Мелодия не прерывалась. Горо поднял копьё-свечу. Зажёг. Свет — мягкий, тёплый, обнимающий — пошёл по тем местам, где он оставил восковые отметки. Тридцать девять огоньков — каждый над меченым шинигами. Другой шинигами стоял в стороне. Он боялся этой войны, боялся смерти. Но решил помогать на расстоянии: кидо. Сигэки стоял ровно. Снова: кидо. Он поможет своим товарищам, когда потребуется. Микио остановился. Цепь была закончена. Его шикай тихо гудел в его собственной татуировке. Решение то же: кидо. Поддержка, когда потребуется. Токихару смотрел на свой иероглиф 青. Иероглиф висел в воздухе. Никаких лишних деталей. Чистая каллиграфия. Когда потребуется — он нарисует новый. Но пока: кидо. Шинигами Четвёртого отряда оставались в стороне. Это была их работа. Шикаи на данный момент не активированы — экономия риацу цепи. Раненых сейчас не было, тратить риацу на внешний вид незачем. Шинигами Двенадцатого отряда оставались в стороне. Это была их работа: следить за этим фронтом войны внимательно, помогая товарищам. Рока подняла руку. Нити дрогнули, перестроились — теперь они тянулись не только к строю шинигами, но и к каждой паре, ушедшей в свои бои, считывая то, что менялось с каждой секундой. Тринадцать точек её цепи горели тихо и ровно. Она не радовалась этой ничьей. Просто работала дальше.