Экстра 1

Когда Арагорн ушел, великое безмолвие опустилось на Белый Город. С тех пор как над Гондором взошло солнце Четвертой Эпохи, и Следопыт Севера принял венец под именем Элессара, прошло почти сто лет. Целый век — крупица для бессмертного, но целая вечность для смертных людей, за которую выросло новое поколение, знавшее о Тьме лишь из баллад. Почти сто лет отделяло Леголаса от того жуткого дня, когда его, израненного и сломленного, вытащили из сырых, пропитанных ядом стен Минас Моргула. Сто лет с тех пор, как они втроем — Король, гном и эльфийский принц — заново переписывали историю Средиземья. Они делили между собой всё: от тяжелого труда на развалинах поверженных крепостей до долгих, тихих вечеров под мирным небом Итилиэна, где под аккомпанемент гномьего храпа и шелеста исцеленных дубрав звенел чистый эльфийский смех. Это были будни, наполненные простым, кропотливым счастьем созидания. Но Арагорн ушел. Он ушел по своей воле, повинуясь древнему, священному праву королей нуменорской крови. Его сильное тело могло бы выдержать еще пару десятилетий, но гордый дух Следопыта отказался принимать немощь. Он предпочел затушить свое эа — свое земное бытие — до того, как великий разум помутится от старости, до того, как царственный взор покроется мутной пеленой увядания, а твердая рука, державшая Андрил, начнет жалко дрожать. Друзья прощались с ним, содрогаясь от безмолвных рыданий. Они стояли на коленях у подножия королевского ложа в Доме Королей, бросая горькие, обжигающие слезы на холодный мрамор. Гимли, чья борода уже давно стала белой, как снега на вершинах Мглистых гор, закрывал лицо мозолистыми руками, и его широкие плечи судорожно вздрагивали. А Леголас просто держал холодеющую ладонь названого брата, чувствуя, как с угасающим пульсом Нуменорца рушится огромная часть его собственного сердца. Уходя, Арагорн лишь слабо улыбнулся им — той самой теплой, ободряющей улыбкой из итильенского лагеря — и тихо попросил не тратить вечность на скорбь. Он просил их помнить, оставаться верными друг другу и жить счастливо под звездами, которые больше не омрачит Тень. В последние годы Леголас с затаенным, леденящим душу ужасом наблюдал за увяданием своего лучшего друга. И для эльфа это испытание оказалось самым жестоким из всех, что ему довелось пережить. Ведь сам он, по меркам Перворожденных, был еще слишком молод. Если перевести его возраст на счет реального, человеческого восприятия, эльфийскому принцу едва ли исполнилось двадцать пять лет. Он только-только вступал в пору истинной зрелости, в то время как друзья рядом с ним стремительно приближались к своему почтенному столетнему рубежу. Гимли кряхтел, жалуясь на старые суставы, Арагорн покрывался благородными морщинами, а Леголас оставался прежним — юным, зеленым листком на вековом древе, до которого не смела дотянуться осень. Природа эльфийского взросления была сложной и обманчивой. Время для них текло по иным, скрытым от смертных законам. Когда эльфийские дети растут до своего первого совершеннолетия, их дух развивается медленно: на один реальный, эльфийский год роста и созревания уходит порой от двадцати до тридцати солнечных лет. Но после окончательного взросления, в районе двухсот лет жизни, восприятие времени меняется еще разительнее. Мир вокруг начинает мчаться по кругу, и на один год реального ощущения жизни для эльфа тратится от ста до двухсот лет исторического времени. Век смертных пролетает для них как одно долгое, жаркое лето. Время бежало для Леголаса быстро и медленно одновременно. В его памяти всё еще свежо горел огонь костров Войны за Кольцо, он помнил вкус червивых орочьих сухарей и прикосновение клейма, словно это было вчера. Но внешнее время Средиземья летело безжалостно, стирая города и меняя русла рек. И вот, это время забрало его названого брата. Леголас смотрел на величественное, застывшее лицо Элессара, вернувшее в посмертии былую нуменорскую красоту и безмятежность, и понимал, что отныне Средиземье для него опустело навсегда. Король ушел в чертоги, куда эльфам нет доступа, оставив юного зеленого листка один на один с бесконечной, бессмертной памятью. Минас Тирит погрузился в траур, но для Белого Древа наступила новая весна, а для двух оставшихся хранителей — время прощаться. Больше их ничего не держало в монументальных, холодных стенах каменного города. Напротив, каждый угол величественной цитадели, каждый шорох в пустом тронном зале безжалостно напоминали о том, кого они только что потеряли. Оставляя Гондор сыну Арагорна, молодой короне Четвертой Эпохи, Леголас и Гимли начали молча, сосредоточенно готовиться к отъезду. Смертный мир стремительно менялся, и старым героям здесь больше не было места. Они собирали вещи нехитрые, походные — те самые сундуки, что когда-то делили в Итилиэне. — Ну что, парень, — глухо проворчал Гимли, затягивая кожаный ремень на своем дорожном мешке. — Помнишь, о чем мы толковали у стен Хельмовой Пади? Я ведь обещал показать тебе Сверкающие Пещеры Агларонда. Клянусь бородой моего отца, ты не видел в этой жизни ничего прекраснее, чем живой камень, поющий в темноте под светом факелов. Хватит с нас Гондора. Пора и тебе взглянуть на чудеса подземного мира. Леголас, завязывая плащ, слабо и грустно улыбнулся. Память бессмертных хранила каждое слово, сказанное у костров вековой давности. — А я обещал привезти тебя в свое королевство, Гимли, — тихо отозвался принц, переводя взгляд на свои чистые, лишенные оружия руки. — Показать тебе великие дубравы Гринвуда... Лихолесья, которое теперь навсегда очищено от Тени. Гном замер. Он медленно повернулся, подошел к эльфу и с тяжелым, отеческим вздохом положил свою широкую, мозолистую ладонь ему на плечо. — Я знаю, друг мой, — мягко, с нетипичной для гномов нежностью произнес Гимли, заглядывая в вечно юные голубые глаза. — И хотя по воле случая я уже бывал в твоем королевстве... почти сто лет назад, под конвоем твоих стражников, я буду искренне рад исполнить это обещание сейчас. Теперь, когда мой лучший друг находится при здравом уме, свободен и может сам провести меня под сводами своего дома. Тема его страшного заточения в темницах Минас Моргула почти никогда не поднималась между ними за этот век. Это была негласная, святая граница, которую Арагорн и Гимли охраняли пуще государственных рубежей. Они оба знали, какую цену Леголас заплатил за тот плен, и как тяжело его разум возвращался к свету. Но сто лет мира не могли полностью выжечь то, что запечатлелось в самой сущности эльфа. Иногда, посреди глубокой, безмятежной ночи, Леголас всё еще резко просыпался на своей постели, задыхаясь от беззвучного крика. Ему чудился запах гнилой крови, скрежет ржавых кандалов и леденящий душу смех орков-пытателей. После таких приступов принц часами, до самого рассвета, страдал тяжелой бессонницей. Он сидел у окна, бездумно глядя на звезды и панически боясь просто закрыть глаза, чтобы снова не провалиться в тот липкий, нескончаемый кошмар. Со временем, к счастью, такие ночи стали случаться всё реже. Будни в Итилиэне, созидательный труд и присутствие верных друзей постепенно затягивали душевные раны, но отголоски пережитого ада так и не оставили его совсем, напоминая о себе внезапной дрожью в руках или мимолетной вспышкой паники от резкого звука. Так же Леголас так и не смог до конца побороть свой глубокий, иррациональный страх перед орками. Стоило ему просто представить их уродливые морды и услышать Черное Наречие, как к горлу подкатывала тошнота. Но к великому, благословенному счастью, самих орков в Средиземье почти не осталось. Великий Король Элессар потратил первые десятилетия своего правления на то, чтобы полностью очистить земли от скверны. Леголас не видел ни одной живой твари уже пару десятков лет. — Мы поедем сначала к тебе, Гимли, — нарушил тишину Леголас, накрывая ладонь гнома своей рукой. — Камни Агларонда заждались своего повелителя. А эльфийские леса... они подождут. У них впереди вся вечность. Гном понимающе кивнул, убирая руку. Их походные сумки были собраны. Две последние живые легенды ушедшей Эпохи Кольца покидали Минас Тирит, готовые делить свое оставшееся время, поддерживая друг друга так же преданно, как и сто лет назад под аккомпанемент итильенского ветра.

***

В день отъезда на площади перед Королевскими Чертогами не было пышных речей, трубных звуков или гондорских знамен. По личной просьбе Леголаса их никто не выходил провожать: Белый Город и без того слишком глубоко погрузился в скорбь по ушедшему Королю, и лишние слезы были ни к чему. Рассвет только-только окрашивал вершины Эфель Дуат в нежно-розовый цвет, когда тишину спящих ярусов нарушил лишь тихий цокот копыт. Они запрягли всего двух лошадей. Одну, крепкую и выносливую гондорскую кобылу, навьючили дорожными сумками, походными котелками и сундуками. Вторую же, благородного белого лихолесского жеребца, оседлали для... — Я совершенно не привыкла к такой одежде, — донесся из тени задних ворот цитадели тихий, смущенный, но до боли знакомый голосок. Мэллет, та самая лекарша и дочь одного из верных советников Владыки Трандуила, неловко переступила порог, испуганно озираясь по сторонам. На ней и вправду красовался совершенно непривычный для нее дорожный наряд. Вместо струящихся, изящных шелковых платьев, в которых она обычно ходила по залам Минас Тирита, на девушке теперь были плотные походные штаны из мягкой замши, добротная эльфийская рубаха, затянутый на талии широкий ремень и длинный темно-зеленый плащ. Когда Леголас и Гимли пару дней назад торжественно вручили ей этот сверток, Мэллет добрых полчаса ворчала, что это сугубо мужские одеяния, неподобающие благородной деве Синдар. Но, в конце концов, ее практичный ум взял верх и она была вынуждена согласиться, что преодолеть путь в сотни ли сначала до Сверкающих Пещер, а затем и до самого Лихолесья в пышном платье со шлейфом было бы... слегка неудобно. Леголас медленно повернулся к ней. Осмотрев ее новый прикид с самым серьезным видом профессионального модного эксперта, принц одобрительно, тепло кивнул: — Тебе идет. Очень идет. Девушка удивленно моргнула, и на ее щеках тут же проступил едва заметный румянец: — Да? Правда? — Честно-честно, — с мягкой улыбкой заверил ее Леголас, поправляя поводья жеребца. — В лесной глуши это самая лучшая и благородная одежда. После того как грандиозные работы по восстановлению Итилиэна были завершены, Мэллет наотрез отказалась возвращаться в Лихолесье вместе с остальными сородичами. Под благовидным предлогом того, что принцу в Гондоре всё еще может понадобиться обученный лекарь, она лично подошла к Леголасу и твердо спросила разрешения остаться при нем во дворе. Но... учитывая истинно каменное, несокрушимое упрямство этой девы, Леголас сильно сомневался, что ее переубедил бы даже его прямой королевский приказ вернуться домой вместе со всем народом. Она бы всё равно нашла способ остаться — хоть тайком, хоть под видом гондорского оруженосца. Леголас до сих пор сам не до конца понимал, как это вышло, но с течением времени он ловил себя на мысли, что общается с ней все больше и больше. Каждый его день за эти сто лет так или иначе пересекался с Мэллет. И эльфу стоило огромных, поистине титанических усилий защищаться от вечных шуточных намеков, которые Арагорн и Гимли с завидным регулярным упорством отпускали в их адрес у вечерних костров. Эта эльфийка... ох, она порой была совершенно несносна! Забудьте про эльфийскую загадочность, многовековое молчание и томные вздохи под луной. Мэллет, стоило ей увлечься какой-то темой, могла разговаривать без умолку часами, буквально заваливая принца десятками самых каверзных вопросов и, не дожидаясь ответа, тут же самостоятельно на них отвечая. Ее стремительные мысли всегда бежали далеко первее нее самой. Из-за этого, даже несмотря на превосходное светское воспитание, у нее практически напрочь отсутствовал какой-либо речевой фильтр. В самом начале их знакомства в Итилиэне она, осознав, что опять сболтнула лишнего перед королевской особой, постоянно судорожно и испуганно извинялась, путаясь в собственных волосах. А Леголасу только и оставалось, что стоически терпеть и покорно выслушивать ее корректные — и очень часто совершенно не корректные — вопросы обо всем на свете: от устройства гномьих топоров до тонкостей его душевного состояния после кошмаров. Но при всем своем словесном хаосе Мэллет была удивительно умна, бесконечно добра, образованна, прекрасно воспитанна и, опять-таки... УЖАСНО УПРЯМА. Если бы кто-то в Средиземье решил устроить турнир по упрямству и столкнул бы их двоих лбами, Леголас искренне не знал, кто бы вышел победителем. В какой-то момент своей долгой жизни принц с легким ужасом заметил, что судьба вообще упрямо окружает его исключительно такими людьми. Его отец Трандуил, который мог веками стоять на своем вопреки здравому смыслу; он сам, Гимли, готовый пробить головой скалу; Арагорн, штурмовавший Черные Ворота с горсткой людей... И теперь вот Мэллет. Леголас мысленно усмехнулся, глядя, как девушка пытается пристроить дорожную сумку на бок лошади. Надо было как-нибудь в пути устроить им с Гимли настоящие дебаты по какому-нибудь пустяковому вопросу и со стороны посмотреть, кто из них окажется более упертым бараном. — Ну что, молодежь, — из ворот цитадели наконец показался Гимли, тяжело отдуваясь и поправляя свой неизменный топор на поясе. Гном смерил Мэллет долгим оценивающим взглядом и одобрительно крякнул: — А что, девица, в этих портках ты наконец-то похожа на существо, способное пережить путевую грязь, а не на хрупкий цветок, который унесет первым порывом ветра! Залезай на лошадь, пора в путь. Камни Агларонда не любят тех, кто заставляет себя ждать! Леголас подошел к белому жеребцу, мягко перехватил поводья и повернулся к Мэллет. Заметив, как она нерешительно переминается с ноги на нагу, прикидывая, как подступиться к высокому седлу в непривычно тесных замшевых штанах, принц лишь понимающе улыбнулся. Он шагнул ближе, подставил сложенные замком ладони и аккуратно, но уверенно помог девушке подняться на лошадь, бережно придерживая ее за талию, пока она устраивалась в седле. Мэллет, оказавшись наверху, поспешно оправла зеленый плащ, стараясь скрыть вспыхнувшие от смущения уши, и неловко ухватилась за луку седла. Гимли, наблюдавший за этой сценой со стороны, не упустил возможности зычно, на всю сонную улицу, выдать очередное одобрительное: — Хо-хо! Вот это я понимаю — королевская галантность! Сразу видно, парень, сто лет в Гондоре не прошли даром, научился ухаживать за дамами не хуже покойного Элессара! Леголас кинул на гнома такой хмурый и многозначительный взгляд, что тот лишь задорно хмыкнул в бороду, ничуть не испугавшись королевского гнева. Принц выразительно кашлянул, давая понять, что тему пора закрыть, пока Мэллет окончательно не слилась цветом лица с проступающим закатом.. — В путь, — коротко и твердо скомандовал Леголас, выравнивая коня. И они отправились. Копыта двух лошадей негромко застучали по белым плитам пустеющей площади Минас Тирита. Оставив позади великие каменные ярусы, помнившие величие Короля Элессара, маленькая компания медленно миновала главные ворота и поехала вниз, к зеленым равнинам Пеленнора. Впереди их ждали залитые светом дороги Четвертой Эпохи, вековой шепот Сверкающих Пещер, древние тропы Лихолесья и бесконечные, несносные, но такие родные споры, в которых рождалась их новая, мирная жизнь.

***

К концу дня Мэллет, совершенно не привыкшая к таким изнурительным и долгим конным переходам, выглядела так, словно пережила осаду крепости. Все её благородное эльфийское изящество испарилось без следа. Девушка уже вовсю улеглась животом прямо на шею и луку бедной лошади, периодически глухо и жалобно кряхтя на всю округу. Лежать в седле таким образом было, мягко говоря, не очень удобно — жесткая кожаная сидушка нещадно упиралась в живот, а замшевые штаны, казалось, натерли всё, что только можно было натереть. Гимли всю последнюю милю недовольно ворчал под нос, косясь на страдающую эльфийку, но, в конце концов, сжалился. Они приняли решение остановиться на ночлег в небольшой каменистой лощине, укрытой от степного ветра, еще до того, как солнце окончательно зашло за горизонт. — Мы такими темпами до Агларонда в два раза дольше идти будем! — пробасил Гимли, стаскивая тяжелый вьюк с припасами. — Знали бы, что наша лесная царевна сломается на первом же десятке ли, взяли бы повозку с мягкими подушками! Леголас, который уже успел занялся путами для лошадей, только устало вздохнул. Он подошел к Мэллет и бережно, стараясь не тревожить её затекшие суставы, помог девушке сползти со сдавленно выдохнувшего жеребца. — Ну всё, Гимли, не ворчи, — спокойно осадил друга принц, бросив на него выразительный взгляд. — Мэллет сто лет провела в лазаретах Минас Тирита, а не в седле. Ночью в этих краях будет холодно, так что вместо ворчания лучше бы костер разжечь. Ищи сушняк, пока совсем не стемнело. Пока мужчины занимались лагерем, Мэллет, чувствуя себя невероятно неловко из-за того, что стала причиной задержки, тихонько отползла в сторону. Бочком, стараясь лишний раз не сгибать многострадальные ноги, она мялась где-то неподалеку от коней. Чтобы хоть как-то скрыть свой стыд и занять руки, эльфийка с самым глубоким, сосредоточенным видом принялась рассматривать какой-то большой, покрытый серым лишайником булыжник, словно это был не обычный кусок скалы, а ценнейший артефакт Первой Эпохи. — Надо же, какая... интересная порода, — едва слышно пробормотала она себе под нос, отчаянно боясь повернуться лицом к гному, который всё еще сердито сопел, разводя огниво. Уже позже, когда сумерки окончательно сгустились и лагерь был обустроен, Мэллет немного пришла в себя. Молодая эльфийка, которая за всю свою жизнь почти никогда не выходила за пределы двух королевств — родного тенистого Лихолесья и величественного каменного Гондора — с искренним, детским интересом осматривала незнакомую округу. Она осторожно бродила по краю лощины, вглядываясь в непривычные степные травы и слушая чужие ночные звуки, пока Леголас и Гимли расположились у весело потрескивающего костра. Гном, подперев кулаком густую седую бороду, со скептицизмом и едва скрываемой усмешкой наблюдал за тем, чем занят принц. Леголас, отложив в сторону свой кинжал, с поистине эльфийской аккуратностью и изяществом счищал кожуру с крупного спелого яблока, а затем тонкими, ровными дольками нарезал его на чистую деревянную дощечку. Гимли выразительно крякнул и качнул головой: — С каких таких пор, парень? — пробасил он, кивая на дощечку. — Мы сто лет с тобой по лесам и руинам мотались, и ты грыз эти яблоки прямо с ветки, вместе с червями и огрызками, глазом не моргнув! А тут — глядите на него, столовый этикет в чистом поле! Леголас даже не поднял головы, продолжая свое высокоточное занятие, хотя кончики его ушей неуловимо порозовели в предрассветных отсветах пламени. — Она аристократка, Гимли, — тихо, терпеливо объяснил принц. — Дочь советника. Дома она привыкла к совсем другой жизни, вот и слегка... — Избалованна, — безжалостно закончил за него гном, скрестив руки на груди. — Это грубо... Я бы так не сказал, — Леголас наконец отложил нож и хмуро посмотрел на друга. — Она вовсе не избалованна. Скорее... Он серьезно задумался, подбирая правильное весовое слово, которое могло бы описать Мэллет без придворной лести, но с той мягкостью, которую он к ней чувствовал. Эльф посмотрел в сторону девушки, чья тонкая фигура в зеленом плаще сейчас отчетливо выделялась на фоне темнеющего неба. — Нежна? — наконец полувопросительно произнес он, словно сам пробовал это слово на вкус. Гимли шумно выдохнул и поудобнее облокотился спиной об тот самый большой булыжник, который Мэллет так внимательно изучала полчаса назад. — Ты тоже у нас вообще-то принц, Леголас, — резонно заметил сын Глоина. — Сын Короля Поднебесья. Однако ж в грязи Хельмовой Пади ты валялся и не пищал, что тебе яблочко не почистили. — Я воин...ну, бывший — просто и твердо ответил Леголас, и в его голосе проскользнула тень прежней, лихолесской строгости. — И меня растили как воина, готового спать на сырой земле и питаться корой, если потребует долг. А она... ну, посмотри на нее. Она вон, почти княжна. — Она не княжна, — упрямо буркнул Гимли, знавший родословную их спутницы не хуже. Леголас едва заметно повел плечом, возвращаясь к нарезке: — Ну, я так... К слову. Я просто хочу, чтобы ей было немного легче в этом пути. Гимли внезапно перестал улыбаться. Его лицо под густыми бровями стало непривычно серьезным, а взгляд — глубоким и проницательным, каким он бывал только в самые важные моменты их вековой дружбы. Гном посмотрел на костер, затем снова на эльфа. — Надо бы поговорить, — глухо и весомо произнес он. Эльф замер, остановившись на полудвижении от своего дела. Тонкий нож застыл над последней долькой яблока. Леголас медленно перевел свой чистый, вопросительный взгляд на друга, чувствуя, как внутри шевельнулось легкое беспокойство. — О чем? Гимли тяжело вздохнул, и этот звук, казалось, исходил из самой глубины его широкой груди, где билось преданное, иссеченное шрамами сердце. Он пошевелил угли длинной сухой веткой, заставив сноп золотых искр взвиться к усыпающему звездами небу Новой Эпохи. — О женитьбе, — глухо, лишив свой голос былой насмешливости, произнес гном. Леголас устало опустил плечи, а его пальцы, сжимавшие нож, едва заметно дрогнули. Он поспешно отвернулся назад к дощечке, словно надеялся укрыться за этой нехитрой работой от проницательного взгляда друга. — Ты опять, Гимли. Я уже давно ясно дал понять мое отношение к подобным... шуткам. — Нет, парень... — Гимли мягко перехватил его запястье, заставляя отложить клинок в сторону. — На этот раз я серьезно. Посмотри на меня. Принц неохотно подчинился. Его вечно юное, гладкое лицо, на котором время не смело оставлять следов, сейчас казалось бледным в колеблющемся свете пламени. Голубые глаза Синдар отражали огонь, но в них сквозило явное, упрямое нежелание продолжать этот разговор. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, и почему мы должны поднимать эти темы сейчас, на первой же стоянке после... после того, как мы покинули Белый Город. Гимли посмотрел на него — долго, с той невыразимой, мудрой печалью, которая бывает только у существ, знающих предел своей земной жизни. Он погладил свою роскошную, теперь уже совершенно белую, как снега Карадраса, бороду. — Я умру, друг мой. Эльф замер, словно его пронзило ледяным дыханием Ульмо. Рука с недорезанным яблоком бессильно опустилась на колени. Сердце в груди екнуло так болезненно и остро, что Леголасу на мгновение показалось, будто старый моргульский порез на предплечье снова открылся и запылал ядом. Весь его хваленый эльфийский покой, который он взращивал последний век, рассыпался в прах от пяти простых, страшных слов смертного. — Почему ты так говоришь...? — голос принца сорвался на едва слышный, прерывистый шепот. Он уставился на гнома, судорожно пытаясь отыскать в его лице привычную лукавую искру, доказать самому себе, что это лишь очередная суровая подгорная шутка. — Зачем ты произносишь это сейчас? Гимли вздохнул, беря долгую, тяжелую паузу. Он перевел взгляд с костра на замершего, словно окаменевшего эльфа, и его голос потеплел, наполнившись глубокой, отеческой нежностью: — Потому что это правда, которую мы больше не можем игнорировать, прячась за реставрацией Итилиэна. У нас с тобой есть еще лет сто... может, чуть больше, если Махал проявит щедрость к моим старым костям. Но рано или поздно, Леголас, этот день настанет. Настанет день, когда я уйду вслед за Элессаром в небытие, и я больше не смогу подкалывать тебя из-за твоего остроухого упрямства. Я не смогу прикрывать твою спину своим щитом. Леголас прерывисто, судорожно вздохнул, вбирая в легкие прохладный степной воздух. В горле встал сухой, удушливый комок. Он не думал об этом... вернее, изо всех сил старался не думать, пряча этот первобытный страх в самые темные закоулки своей вечной памяти. Но после недавней смерти Арагорна, от которой они оба еще не просто не отошли, а буквально кровоточили душами, это напоминание было невыносимо тяжелым. Потеря Короля доказала им, что Четвертая Эпоха безжалостна к их Братству. Смертность ворвалась в их триумвират, забрав первого из них. И осознание того, что Гимли — его упрямый, ворчливый, самый близкий Гимли — тоже подвластен этому закону, давило на принца гранитной плитой. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — тихо продолжил гном, и его мозолистая рука крепко сжала плечо друга. — Я хочу видеть тебя счастливо стоящим под венцом, принимающим руку той, за кого ты сможешь дальше держаться, когда нас не станет. Понимаешь ты это своим эльфийским умом или нет? Ты не должен оставаться один в пустеющем Средиземье. Леголас опустил голову, его золотистые волосы закрыли лицо от отсветов костра. — Мне не нужна... рука. У меня есть мой народ. Есть леса моего отца. — Мне уже поздно, — перебил его Гимли, качая головой. — Мое время вить гнезда ушло вместе с молодостью под горой. А ты по нашим меркам совсем еще зеленый, юный листок. Пора остепениться, Леголас. Завести семью. Я прекрасно понимаю, что долгое время твоим смыслом жизни была сначала война, эти проклятые битвы, а потом — помощь нам, твоим смертным друзьям. Ты выхаживал нас, строил для нас города, оберегал наш покой. Но времена снова меняются. Поколения сменяют друг друга, мир идет вперед, и нам стоит поменяться вместе с ним. Ну, вернее, мне-то меняться уже поздно, мои привычки закостенели, как гранит. А тебе... Ты ведь любишь её. Леголас резко вскинул голову, его глаза округлились от искреннего, панического замешательства. — Я..... С чего ты вообще это взял?! — Охо, поверь мне, парень, я не первый год живу на этом свете и кое-что понимаю в том, как существа смотрят друг на друга! — победоносно ухмыльнулся гном в усы, довольный тем, что смог пробить глухую оборону принца. — Твой возраст в данном случае — не показатель истины, — упрямо буркнул Леголас, пытаясь вернуть себе маску холодного королевского достоинства. — То есть ты хочешь сказать, что она тебе не нравится? — Гимли прищурился, выставив вперед свою седую бороду. — Смотри мне в глаза, сын Трандуила. Скажи, что эта девица тебе безразлична. — Я.... — Принц открыл было рот, но слова словно застряли в горле. Как назло, он совершенно не знал, что ответить. В его разуме мгновенно вспыхнул образ Мэллет — её неловкий румянец, её забавное, непрекращающееся бормотание, то, как она дула на его рану сто лет назад, и то, как упрямо она отказалась возвращаться домой, лишь бы оставаться рядом с ним. Леголас тяжело, сокрушенно вздохнул, закрывая глаза рукой: — Я просто не думал об этом, Гимли. И, если честно, не хочу думать. Эльфы любят один раз и на всю вечность. Это слишком... слишком ответственно и страшно. Особенно сейчас. — А пора бы уже подумать, — непреклонно отрезал гном, возвращаясь к своему кисету с табаком. — Эй, парень, да от вас двоих этой вашей эльфийской нежнятинкой за несколько ли в округе несет! Лошади и те, небось, всё понимают. — Это называется взаимоуважение и забота о сородиче, оказавшемся в непривычных условиях! — Леголас попытался придать своему голосу строгость, но вышло на редкость неубедительно. — Ага, расскажи это моим предкам, — хмыкнул Гимли, раскуривая трубку. — Принцу Лихолесья, наследнику древнего престола Синдар, вообще-то не подобает по всем правилам вашего этикета так усердно ухаживать за девицей, которая ниже его по рангу. — Это совершенно не имеет значения, мир изменился, и Мэллет... — Леголас осекся, понимая, что сам себя ловит в ловушку. — И чистить ей яблоки, — добил гном с самой хитрой, негодяйской ухмылкой, на которую был способен. — Тонкими дольками. На чистую дощечку. Наверное, это тоже древний воинский ритуал Синдар, да? — Гимли! — воскликнул Леголас, чувствуя, как к лицу приливает жар, и в его голосе наконец звенящим аккордом проступила настоящая, живая злость. — Вот! Ты злишься! — Гимли довольно закивал, выпуская колечко ароматного дыма вверх, к звездам. — Это хорошо, парень. Это значит, что я попал в самую точку, и твоя ледяная эльфийская броня наконец-то дала трещину. Перенаправь эти свои эмоции в правильное русло. Хватит бежать от самого себя. Пора наконец сесть и честно понять, чего ты сам хочешь от этой жизни, кроме бесконечного служения другим. У тебя впереди еще очень много дней и дорог, чтобы поразмыслить над моими словами... как раз пока мы не доберемся до твоего королевства. Время у тебя есть. Главное — не упусти его, пока оно не упустило тебя. Гном замолчал, с удовольствием затягиваясь трубкой и переводя взгляд на край лощины, где Мэллет всё еще увлеченно рассматривала ночные травы. Леголас тоже повернулся в ту сторону. Его злость улетучилась так же быстро, как и появилась, уступая место глубокому, задумчивому смятению. Впереди, разбивая серебряную тишину сгущающихся сумерек, раздался звонкий, взволнованный окрик Мэллет. Ее голос, лишенный придворной чинности, прозвучал над каменистой лощиной так чисто и восторженно, словно она совершила величайшее открытие Четвертой Эпохи. — Леголас! Гимли! Посмотрите скорее! Я нашла грибы! Гимли, всё еще державший трубку в зубах, тихонько и басовито ухмыльнулся в свои густые седые усы. Он медленно поднялся с насиженного бревна, весело покряхтывая от ломоты в старых суставах, и с размаху, по-отцовски крепко похлопал замершего эльфа по плечу. — Ну, парень, — лукаво подмигнул гном, выпуская изо рта колечко ароматного дыма. — Удачи тебе в твоих эльфийских раздумьях. Иди, спасай принцессу от лесного голода. А я пока пригляжу, чтобы наш костер не сожрал оставшиеся дрова. Леголас тяжело, обреченно вздохнул, качая головой на несносные подначки друга. Он аккуратно отложил деревянную дощечку с идеально нарезанными дольками яблока, поднялся на ноги и, перехватив походный нож за костяную рукоять, направился в ту сторону, откуда доносился голос девушки. Внутри него всё еще прокручивались тяжелые, горько-сладкие слова Гимли о неизбежном уходе смертных, но вид Мэллет, прыгающей от радости на краю лощины, заставил эту тьму немного отступить. Принц намеренно придал своему лицу выражение крайнего, почти картинного восхищения, готовый подыграть этой несносной, но удивительной деве.

***

На следующий день пологие степные равнины Пеленнора окончательно остались позади. Дорога круто пошла вверх, забирая в горы, и пейзаж вокруг стал суровым, серым и неприветливым. Тропа, вырубленная в скалах еще в прошлую эпоху, сузилась настолько, что двум лошадям было практически не разминуться, а под копытами то и дело позорно похрустывал ходящий ходуном мелкий щебень. Белый жеребец Мэллет, уставший от крутого подъема, начал опасно скользить и нервно прядать ушами. Леголас, шедший впереди и ведший своего коня под уздцы, остановился и покачал головой: — Мэллет, дальше коню будет слишком тяжело. Придется слезть. Девушка послушно сползла на землю, облегченно выдохнув — после вчерашнего дня сидеть в седле всё еще было сомнительным удовольствием. Но радость её длилась недолго. Хватило ровно двух часов пешего подъема, чтобы Мэллет прокляла все горы Средиземья, вместе взятые. Тропинка превратилась в сплошное месиво из острых обломков скал и глубоких расселин. Там, где эльф ступал легко и бесшумно, словно едва касаясь земли, а гном уверенно чеканил шаг своими подкованными сапогами, бедная девушка проваливалась чуть ли не по щиколотку. Ноги в мягких сапожках безжалостно скользили, камни больно впивались в подошву, а дыхание сбилось уже на первой сотне метров. В конце концов, после очередного глухого вскрика, когда Мэллет едва не подвернула лодыжку, Леголас остановился. Он молча передал поводья своего коня Гимли, подошел к тяжело дышащей девушке, повернулся к ней спиной и слегка присел, красноречиво поведя широкими плечами. — Забирайся, — просто сказал он. Мэллет вспыхнула до корней волос: — Леголас, нет, я могу сама, это просто камни такие... неудобные... — Мы так до заката не дойдем до перевала. Забирайся. Делать было нечего. Превозмогая стыд и неловкость, девушка аккуратно устроилась на крепкой, надежной спине Леголаса, обхватив его руками за шею. Ноги молодой эльфийки оседлали спину самого лихолесского принца. Леголас легко, словно она весила не больше охапки сухих веток, выпрямился и зашагал вперед, вообще не заметив прибавки в весе. Гимли, шедший чуть позади и ведущий теперь трех лошадей, проявил поистине королевское благородство. Он изо всех сил делал вид, что всё происходящее — абсолютно в порядке вещей. Гном с самым серьезным и деловым видом насвистывал под нос какую-то суровую подгорную балладу, пристально изучая каменный свод над головой, словно каждый день видел, как наследный принц лесного королевства подрабатывает личным скакуном для молодых эльфиек. Только хитрый прищур маленьких глаз выдавал, насколько сильно старый ворчун доволен эффективностью своего вчерашнего разговора. Мэллет, оказавшись так высоко над землей, поначалу замерла, боясь даже вздохнуть. Но устроиться поудобнее на ходу было задачей не из легких. От избытка чувств и пытаясь поймать баланс, она то и дело ерзала, а её ноги в многострадальных замшевых штанах невольно начали болтаться из стороны в сторону, периодически задевая бедра и бока эльфа. Леголас, терпевший это безобразие первые десять минут, наконец тихонько хмыкнул. Наклонив голову чуть набок, так что его золотистые волосы коснулись щеки девушки, он произнес с мягкой, притворно-строгой укоризной: — Миледи, вы хотите меня обпинать до полусмерти? Не болтайте ногами, прошу вас. Я, конечно, воин, но ваша обувь весьма решительно атакует мои ребра. Мэллет от стыда едва не лишилась чувств. Она мгновенно поджала пальцы ног, намертво зафиксировала колени по бокам его корпуса и уткнулась носом прямо в мягкую ткань его походной куртки на плече, глухо забормотав: — Прости... Прости, пожалуйста, Леголас. Я нечаянно. Я просто... тут так высоко, и мне показалось, что я падаю... Я буду сидеть тихо, как мышка, честное слово! Принц лишь тихо и очень тепло рассмеялся, чувствуя, как её частое дыхание щекочет ему шею. Он поудобнее перехватил девушку под бедрами, прижимая к себе чуть крепче, чтобы она точно не боялась упасть, и уверенно понес её дальше, вверх по узкой горной тропе Четвертой Эпохи.