Часть 6

      С Арлекином было проще.       Не знаю, почему. Может, потому что змеи не вызывали у меня того липкого, иррационального ужаса, который накрывал при виде сколопендры. Может, потому что он ни разу не пытался меня напугать. Даже когда шипел из своего укрытия. А может, потому что его хвост был красивым. По-настоящему, до дрожи красивым.       Я сидела на земле в паре метров от клетки, скрестив ноги, и просто смотрела. Арлекин лежал в углу, свернувшись клубком, но сегодня кольца были уложены иначе, не так плотно, как вчера. Зеленые глаза следили за мной из щели между ними. — Не бойся, — сказала я негромко. — Я просто посижу. Ты ешь, если хочешь.       Он не шевельнулся. Но и шипеть не стал.       Я достала из кармана нож и подобранную по дороге палку. Руки нужно было чем-то занять, чтобы не просто пялиться на него. Лезвие мягко заскользило по дереву, снимая тонкую стружку. Арлекин проводил движение ножа взглядом, и я заметила, как чуть дрогнули кольца. — Интересно? — спросила я, кивнув на нож.       Он моргнул. Медленно. И снова уставился на лезвие.       Я усмехнулась и продолжила строгать. Тишина между нами была не напряженной, а скорее выжидательной. Как будто мы оба проверяли друг друга на прочность. Я — его терпение. Он — что-то свое, мне пока непонятное.       И сдалась все же первой я. — Знаешь, — сказала я, не переставая работать ножом, — я бы тоже шипела, если бы меня держали в клетке.       Зеленые глаза не мигали. Но что-то в них изменилось. Не могу сказать, что именно, — может, зрачки чуть расширились, или голова едва заметно качнулась. Но этого хватило, чтобы я поняла: он слушает. Не просто смотрит — слушает.       А если он слушает, то, наверное, имеет смысл назвать свое имя. — Меня зовут Беатрис, — добавила я. — Хотя многие сокращают до Беа или Трис. Не знаю, понимаешь ли ты речь, но... пусть будет.       Арлекин пошевелился, собираясь схватить поданное мясо. Медленно, очень медленно, одно кольцо скользнуло по другому.       Я улыбнулась. — Вот так. Умничка.       Слова повисли в сыром воздухе между прутьями. А потом щель между кольцами расширилась. Совсем чуть-чуть, но из темноты показалась голова.       Я замерла. Нож остановился в моей руке.       Первое, что я заметила, — глаза. Миндалевидные, с вертикальными зрачками, в которых больше не было загнанного выражения. Только настороженность. И любопытство. По угольно-черному худощавому лицу, вдоль высоких скул, виднелась россыпь чешуек. На мгновение мне показалось, что это украшение, а не часть него. Черные пряди падали на лоб, скрывая в своих густых волнах основания пары рогов, что загибались к макушке.       Он высунул тонкий, раздвоенный язык, пробуя воздух. И в этом жесте не было угрозы. Скорее осторожный вопрос. Изучал, как изучают незнакомца, от которого не знаешь, чего ждать. А потом медленно, почти лениво опустил голову обратно на кольца и прикрыл глаза. Словно кот, решивший, что человек достаточно безопасен.       Я не шевелилась. Даже дышать, кажется, перестала.       Пальцы, сжимавшие нож, расслабились. Он показался мне. Сам. Добровольно. Это не было угрозой — иначе он бы шипел. Это было... знакомством? Ответом на мое имя?       Я не знала.       Солнце поднялось выше, тени от сосен сдвинулись и укоротились. Где-то в лагере звякнул металл, засмеялся кто-то из мужчин, проскрипела телега. Обычные звуки, но здесь, у клеток, они казались далекими и неважными. У меня не было причин торопиться. Жозе, пробегая мимо, сказал, что из-за моей медлительности последнюю химеру уже накормили. А следующее кормление вечером. Бил после своего забега наверняка забился в угол и переваривает. Джестер... с Джестером все как обычно.       Я поднялась, отряхнула штаны и собрала стружку в ладонь. Не хотелось оставлять за собой мусор. — Я еще приду, — сказала я Арлекину.       Не знаю, зачем я говорила каждому об этом. Было ли им до этого дело? Сомневаюсь. Но молча уйти казалось неправильным.       Зеленые глаза моргнули. Но кольца в этот раз не сжались обратно.       Я развернулась и пошла к фургону, чувствуя, как внутри медленно отпускает напряжение. До вечера еще много времени. Можно выдохнуть.       Остаток дня прошел спокойно. Я перекусила на автомате тем, что оставил Жозе у фургона. Какая-то похлебка, уже остывшая, не имела никакого вкуса. И зачем я продолжаю тут есть, если смысла ноль? Потом просто сидела на ступеньке, смотрела, как лагерь живет своей жизнью, и строгала ту самую палку. Руки были заняты, мысли текли медленно.       Когда солнце начало клониться к закату, а тени от шатров вытянулись до самых клеток, я заставила себя подняться.       С Джестером все прошло — молча, быстро, без происшествий. С Билом я все еще была осторожна, но в этот раз он хотя бы не бегал. Просто сидел в углу и смотрел, как я задвигаю лоток. С Арлекином же все вернулось к началу. Зеленые глаза вновь следили из щели между колец, но головы он не показал. Ничего. Не все сразу. Хоть не шипел на меня. Иначе, видит бог, я начну шипеть ему в ответ. Глядишь, парселтанг выучу. От клетки Арлекина я двинулась дальше, к следующей.       Пьеро лежал в той же позе, что и утром. Поджатые лапы, прижатый к животу хвост, пустые глазницы, в которых едва тлели искры. Но мясо в кормушке исчезло. Я заглянула в лоток — пусто. Даже кости обглоданы до блеска. — Видишь, — сказала я, улыбнувшись, — не так уж и страшно.       Искры в глазницах дрогнули. Пьеро не шевельнулся, но хвост, кажется, немного расслабился. Или мне показалось. Закинув еще порцию мяса, я постояла минуту и пошла дальше.       Последняя клетка стояла ближе всех к лагерю, почти у самых шатров. Мужчины иногда бросали взгляды в ее сторону, но женщины быстро отгоняли их, раздраженно вздыхая. Клетка была меньше, чем у остальных, с более частыми прутьями. Я подошла ближе, вглядываясь в полумрак.       В углу, обхватив колени руками, сидела девушка.       Огромные глаза, неестественно большие, с влажным блеском, занимали едва ли не треть лица. Они светились мягким розоватым светом — ни радужки, ни зрачка. Только ровное, чуть пульсирующее свечение, как у ночника, который включают детям перед сном. Вместо классических ресниц глаза обрамляли густые, бархатистые, белые.       Лицо было таким очаровательно кукольным, что сложно было оторвать взгляд.       На долю секунды два мохнатых усика, которые я поначалу приняла за пряди волос у висков, приподнялись. Они напоминали миниатюрные птичьи крылья. Пушистые, с едва заметными прожилками, окрашенные в тот же каштановый цвет, что и волосы. А на спине, там, где лопатки сходились к позвоночнику, угадывалось что-то плотно сложенное, прижатое к телу. Крылья. Аккуратные, с бледно-розовым пушком на верхушке. Совсем как у мотылька-переростка.       Девушка смотрела на меня. Усики на висках качнулись в мою сторону и снова замерли. Она не шипела, не скалилась, не пыталась спрятаться. Просто сидела и смотрела. — Привет, — сказала я тихо.       Она моргнула. Усики покачались и легли на плечи снова.       Я поставила ведро на землю. Химера проводила его взглядом — розовое свечение чуть дрогнуло, но она не шевельнулась. — Я принесла ужин, — сказала я. — Ты, наверное, голодная.       Она моргнула. Усики качнулись в сторону ведра, словно пробуя воздух, и снова легли на плечи.       Я нашарила край кормушки, такую же, как у остальных, только меньше, и вывалила мясо в лоток. Конструкция заскрипела, задвигаясь внутрь. Девушка вздрогнула. Не отшатнулась, именно вздрогнула, как вздрагивает человек, который задумался и не заметил, как к нему подошли. — Извини, — сказала я автоматически. — Не хотела напугать.       Она склонила голову набок. Совсем чуть-чуть, как птица, разглядывающая что-то любопытное. Потом перевела взгляд на кормушку и снова на меня. Белые небольшие рожки едва заметно блеснули в свете фонарей. — Ешь, — сказала я. — Это для тебя.       Она не двинулась. Только крылья за спиной чуть шевельнулись, приподнявшись на пару сантиметров. Пушок на верхушках затрепетал, поймав вечерний ветерок. Я отступила на шаг, давая ей пространство, и присела на землю, не заботясь об одежде. Села так же, как сидела у клетки Арлекина: скрестив ноги, положив руки на колени. Открытая поза. Не угроза.       Девушка смотрела на меня долго. Но все же медленно, очень медленно, разжала руки, обхватывавшие колени, и протянула одну ладонь к лотку. Пальцы были тонкие, бледные, с едва заметным розоватым отливом на кончиках — как будто кто-то окунул их в акварель.       Она взяла кусок мяса. Поднесла к лицу, принюхиваясь, усики затрепетали часто-часто. А потом начала есть. Маленькими, аккуратными укусами, совсем не так, как остальные. Не рвала, не глотала кусками.       Я молчала. Просто сидела и смотрела, как она ест. И чем дольше я смотрела, тем больше замечала: синяки на запястьях, царапины на голых предплечьях, трещинки на крыльях. Их кто-то ломал. Не раз и не два.       В груди что-то сжалось. — Как тебя зовут? — спросила я тихо.       Она подняла глаза. Розовое свечение дрогнуло. Усики качнулись, но ответа не было. — Понимаешь? — спросила я. — Кивни, если да.       Пауза. Долгая. А потом — едва заметный, робкий кивок.       Я выдохнула. — Хорошо. Меня зовут Трис. Я... смотритель. Буду приносить еду и следить, чтобы с тобой ничего не случилось.       Она моргнула. Крылья за спиной чуть расслабились, опустившись ниже. — Ты можешь не говорить, — добавила я. — Если не хочешь или не можешь. Просто... дай знать, если что-то будет не так.       Она смотрела на меня еще секунду. Потом медленно подняла руку и прижала ладонь к груди. Туда, где у людей сердце. Жест был таким человеческим, таким простым, что у меня перехватило дыхание. — Это... спасибо? — спросила я.       Кивок. Едва заметный, но кивок.       Я улыбнулась. — Пожалуйста.       Девушка опустила руку и вернулась к еде. Я посидела еще немного, просто составляя ей компанию. Солнце почти село. В лагере зажгли костер, и оранжевые отблески заплясали на прутьях клетки.       Когда она доела, я поднялась, отряхивая одежду от пыли. — Я приду завтра утром.       Она проводила меня взглядом. Усики качнулись, крылья за спиной чуть приподнялись. А потом она медленно подняла руку и снова прижала ладонь к груди.       У фургона я остановилась и обернулась. Лагерь жил своей жизнью. Кострище горело, люди смеялись, где-то бренчала лютня. Но я все еще видела перед собой огромные розовые глаза.       Я зашла в фургон и закрыла дверь. Завтра будет новый день.       Потолок фургона был все тем же, что и вчера. Мысли текли медленно, и где-то между "надо бы поесть" и "что за хрень здесь творится" я провалилась в сон.       Не желая медлить, с первыми лучами решила вернуться к игре. Утро здесь встретило меня серым светом и привычным стуком в дверь. Жозе. Ведра. Мясо. Я проделала утренний обход почти на автомате и теперь сидела на перевернутом ведре между клетками, допивая остывший травяной отвар, который Жозе милостиво плеснул мне в кружку, и смотрела на Джестера. Он висел в своей обычной позе, но сегодня в его глазах было что-то новое. — Что? — спросила я. — У меня мясо на лице?       Улыбка стала чуть шире. — Ты сегодня разговорчивый, — хмыкнула я.       И тогда я услышала это. Скрип колес. Тяжелый, низкий, с металлическим скрежетом. Такой звук не мог принадлежать обычной телеге.       Я обернулась.       На дороге, ведущей к лагерю, показалась повозка. Крупная, крытая черной тканью. Четыре лошади тянули ее, и даже они выглядели так, будто им не платили достаточно. Повозка проехала через лагерь, поднимая пыль, и остановилась у крайней телеги. На козлах сидел возница — здоровенный мужик с лицом, которое не располагало к вопросам. Он спрыгнул, откинул ткань, открывая вид на еще одну клетку. Судя по всему, последнюю.       Карлос появился словно из ниоткуда. Подошел к вознице, кивнул, что-то сказал. Я не расслышала. Потом обернулся ко мне. — Беатрис! — Его голос прозвучал резко, как всегда, когда он обращался ко мне прилюдно. — Подойди.       Я поставила кружку на ведро и пошла к повозке. Ноги не дрожали. Кажется, я начала привыкать.       Мужчина с парочкой помощников, пыхтя, опускал клетку на землю. — Новый, — сказал Карлос, не поднимая головы от записей. — Привезли раньше, чем планировали.       Я перевела взгляд на клетку. Прутья были слишком толстыми, чтобы разглядеть что-то конкретное, кроме силуэта. Темный, сгорбленный. Без движения.       Карлос, что-то записав, захлопнул блокнот и ушел, даже не взглянув на меня. Возница, закончив с клеткой, вытер руки о штаны, хмуро кивнул и полез обратно на козлы. Через минуту повозка уже скрылась за поворотом.       Я осталась одна. Ну, не совсем одна.       Клетка стояла на земле. Изнутри не доносилось ни звука. Я подошла ближе и заглянула между прутьями. Внутри было темно. Очень темно. Но я разглядела очертания.       Сгорбленная фигура. Широкие плечи. Кажется, мужская. Голова опущена, длинные алые волосы укрывали его, как занавесом. Он не двигался. Даже не дышал, кажется. Я сделала шаг в сторону, пытаясь разглядеть получше, и гравий под ногами зашуршал.       Фигура дрогнула. Голова медленно повернулась на звук. Алые пряди скользнули по плечам, открывая лицо. — Твою ж мать...       Глаза были завязаны. Грязная, истрепанная ткань, которая когда-то, наверное, была белой, плотно обхватывала верхнюю половину лица. Из-под нее, по щекам необычного кирпичного цвета, тянулись высохшие светлые серовато-белые дорожки. Химера передо мной не зарычала, не оскалилась, не задрожала от страха или ярости. Он просто сидел в своей клетке, сгорбленный и изломанный. Дышал так тихо, будто боялся, что даже звук его дыхания будет стоить ему боли.       И это било гораздо хуже, чем яростное сопротивление.       Я выдохнула и потерла переносицу. Доктора вызывали? А он уже здесь. — Ну все. Шесть. Паук, змей, сколопендра, волк, мотылек и... — я запнулась, разглядывая алые пряди и серо-бурые крылья, — кто-то, кто явно пропустил все инструктажи по технике безопасности в полете. Покемоны собраны. Полный набор. Осталось только выяснить, кто из них легендарный.       Химера не шевельнулась.       Я вздохнула и опустилась на корточки перед клеткой. Ни моральных, ни физических сил стоять не осталось. Гребаная эмпатия буквально ко всему. — Ладно, — сказала я тише, уже без шуток. — Давай знакомиться. Меня зовут Трис. Я здесь вроде как смотритель. Это значит что я буду приносить тебе еды.       Он только чуть качнулся в мою сторону. Совсем как у Пьеро, когда тот прислушивался к моему голосу. Слушает. Или просто реагирует на звук голоса. Не важно.       Я хотела добавить что-то обнадеживающее и не смогла. Потому что "ты в безопасности" сказать ему было бы откровенным враньем. Он сидел в клетке с завязанными глазами и весь покалеченный. Какая уж тут безопасность.       Поэтому я не придумала ничего лучше, как высказать первое, что пришло в голову. — А еще я стараюсь не умереть от страха. Пока получается... ну, пятьдесят на пятьдесят. Но ты не переживай, я работаю над статистикой. Правда, пока счет два-ноль в пользу страха. Но это все детали.       Я замолчала. Боже, пусть окажется, что в данном периоде времени они не понимают человеческую речь, а отвечают на интонацию. Какой же бред иногда приходит в голову...       Неловко поднявшись, я второй раз за сегодня направилась к фургону поваренка.       Что мы имеем? Шесть химер. Шесть сломанных, изувеченных, запуганных химер. И одна я — без оружия, без плана и без малейшего представления о том, что со всем этим делать.       Вот только жрать они хотят уже сейчас. А Жозе приносит столько, что едва хватает на всех. Если я хочу, чтобы они не сдохли по дороге к этому чертову городу, нужно решать вопрос с едой. И быстро. Как-то я не в настроении выходить на концовку с пожиранием меня как самого близкого к клеткам мяса.       Ага, просто план капкан какой-то. Только не в мою пользу...       Жозе стоял ко мне спиной, перебирая какие-то мешки в углу. На деревянном столе громоздились глиняные горшки, пучки каких-то кореньев и здоровенный тесак, которым он наверняка рубил мясо на порции. — Чего? — бросил он через плечо и снова отвернулся. — Мне нужно больше мяса.       Жозе замер. Медленно, очень медленно развернулся ко мне лицом. Взгляд у него был такой, будто я попросила ключи от повозки с деньгами цирка и карту сокровищ в придачу. — Больше? — переспросил он. — Тебе что, мало? — Мало, — сказала я ровно. — Шесть химер. Шесть. А порции ты приносишь такие, что даже одному не хватит, не то что всем. — Нормы установлены не мной. Хочешь больше — иди к Карлосу. — Я спрашиваю тебя.       Жозе скрестил руки на груди. Вид у него стал упрямый, как у осла, которого попросили сдвинуться с места на полшага. — А я тебе говорю: нету. Что дают, то и раздаю. Хочешь — жалуйся.       Я сделала шаг вперед. Страха перед какой-то текстурой я не имела. В отличие от возможности увидеть расчлененку с собой в главной роли. Жозе не отступил, но взгляд у него дрогнул. — Жозе, — сказала я тихо. — Ты видел их? Близко видел? У одного ребра можно пересчитать. Другой жрет кости до блеска, потому что мяса не хватает. А новая химера... — я запнулась, подбирая слова. — Им нужно мясо. Срочно. Не завтра, не через неделю. Сейчас. И если ты не хочешь, чтобы я тебя подсунула им заместо себя, то в твоих интересах дать мне то, что я прошу.       Жозе молчал. Я видела, как дернулся желвак на его скуле. — Ты хоть понимаешь, что будет, если одна из них сдохнет по дороге? — спросила я уже спокойнее, решив зайти с другой стороны. — Карлос с тебя первого спросит. Ты же за провизию отвечаешь. — Это несправедливо, — буркнул он, но уже без прежней уверенности. — А мне плевать. Мне нужно больше мяса. Я не прошу вдвое. Я прошу столько, сколько им нужно, чтобы не сдохнуть. Хотя бы на четверть больше. Это возможно? — Мне нет никакой выгоды с этого. — Ты можешь забрать большую часть моего пайка.       На секунду на его лице отразилось что-то похожее на недоумение, будто он впервые встретил человека, который добровольно отказывается от еды. — Ты серьезно? — Абсолютно.       Все равно мне не было толку от здешней еды. Ни вкуса, ни сытости.       Жозе долго смотрел на меня. Потом отвел глаза, почесал затылок и вздохнул. — Ладно, — сказал он. — На четверть больше. Но если Карлос спросит... — Я скажу, что это была моя инициатива.       Жозе хмыкнул. Кажется, в его глазах я только что превратилась из надоедливой новенькой в кого-то, с кем можно иметь дело. — Ладно, — повторил он и отвернулся к мешкам. — Завтра получишь больше. Но учти: это не навсегда. Только пока не придем в город. — Договорились.       Я вышла из фургона и остановилась, подставив лицо вечернему ветру. Сердце все еще колотилось быстрее обычного.       Один — ноль в пользу смотрителя.       Теперь оставалось только надеяться, что эта четверть хоть что-то им даст.