Почему всё именно так?..

Тяжёлый вздох глухо ударяется об тёмные стены. *** Ночь окутывает хвойный глубокий лес, охватывает еле заметный бугор у подножья высокой горы. Луна холодна и молчалива, как и прежде, но сегодня необычайно светла. Колосья пшеницы на белом поле смиренно покачиваются в сторону подувшего ветра, слышится лёгкий шелест. Небесные созвездия блекнут за тёмными облаками, по воздуху пробегается прохладный ветер, он не был освежающим, скорее сковывающим в ледяные тиски порозовевшие конечности. Немая ночь — уже привычное дело вдали от главного города, где ближе к вечеру гаснут последние керосиновые фонари у окна. За пределами города всегда безлюдно и тихо, это место на протяжении многих лет становится находкой для желающих уединиться со съедающими мыслями людей, побыть в коем-то веке одному, вдали от шумных городских дел и постоянно утомляющей работы изо дня в день. Когда опускаются от изнеможения шершавые запачканные руки, дрожащие от непривычного отдыха после трёхчасового долбления железной киркой руды, когда лёгкие подрываются от пыльного тяжёлого воздуха в шахте, а по лбу кратко сбегает капля скопившегося пота. Средневековая атмосфера — изящна для многих, и их прекрасно можно понять. Пыльный поднимающийся ближе к обеду тяжёлый воздух, когда город начинает постепенно просыпаться, на улицы выходит народ с интересом выжидающий новых ежедневных событий, будь-то подорожание хлеба на одну ару, или не менее интересные новости от главной Церкви небольшого городка. А может, Орден решит нагрянуть словно бушующие раскаты грома. По протоптанным дорожкам бегают маленькие дети в коричневых тканевых комбинезонах, оставляя следы от поношенных потёртых башмачков. Они бедны от нищеты, но всё так же беззаботно счастливы проведённым временем с соседскими ребятами, которые гуляли одной крупной компанией. Самое интересное начинается и заканчивается в вечерней таверне под стук кружек об стол и нешумным шушуканьем на ухо. Горожане собираются в небольшом, но уютном помещении со стенами из тёмных дубовых досок, в таверне держится запах крепкого алкоголя и терпкого табака, из-за чего порой становилось труднее дышать, заставляя людей выходить на улицу. Низкие каменные и деревянные серые дома не привлекают особого внимания, если из любопытства в них не всматриваться. Все давно привыкли к этой суетливой жизни, она становится обыденной, и вроде бы, никто и не жалуется, но из-за последних событий связанных с укреплением города, отчаянным людям приходится вкалывать вдвое. *** Сегодня непривычно тихо в круглом каменном зале с хаотично расставленными деревянными столами. По холодным тёмным стенам сползают запутанные подсохшие колючие лианы, одним видом напоминая, что без помощи опытного садовода они скоро рассыпятся в песок. Гнетущая атмосфера холодком и дрожью пробегается по спине, образует ком в горле из-за оглушающей тишины. Вроде слышно своё дыхание, каждое биение сердца, и от этого закладывает уши. Хочется схватиться за голову, проткнуть ушные перепонки и наконец остаться в этом мире одному. ≪ Совсем…одному? ≫ — эхо зависает в голове на некоторое время, мутные бордовые глаза перемещаются по еле освещённому тусклыми фонарями пустому помещению, где ещё днём были люди. Кажется, они уже успели разойтись по своим кроватям этажом ниже, их ничто не задерживало, они вымотались и устали. Вправду ведь, восстановление когда-то забытого дела — ответственное и сложное испытание. Дрожащие от напряжения руки тянутся к колкому носу маски, крепко обхватываемый ладонью, вторая неторопливо потянулась к ремешкам на затылке средь чёрных густых перьев. Послышался чёткий щелчок крепления, и маска с лёгкостью отодвинулась от бледного лица, на подбородке виднелась небрежная щетина, скулы и половина щёк были покрыты густым коротким пухом. Толстые брови взволнованно приподняты, на лбу появляются лёгкие, еле заметные морщины, а губы мужчины кривятся в неестественной улыбке, когда удаётся сделать глубокий вдох полной грудью. Воздух тяжёлый, им трудно надышаться, и всё-таки Варес проводит рукой по шее, с небрежностью ероша забившийся чёрный пух, отдельными редкими хлопьями падающий на каменный пол. Как ни странно, но такое опадание становилось небольшой проблемой для Ордена, и каждый раз Ворон должен был подметать за собой собственный пух. Он в последний раз оглядывается, перед глазами появляется общая картина самого первого собрания организации: народ собирается в предвкушении грандиозного открытия! Наконец, собравшиеся единомышленники находятся за столами под стук деревянных кружек с разливным алкоголем, идут гулкие разговоры, бурные обсуждения, народ сгорает от ожидания Главы. Зал заполнен огненными фонарями, хорошо освещающие, создающие свою особую атмосферу. В воздухе витает аромат сытной пищи, горячего испечённого картофеля с золотистой корочкой, на столах стоят деревянные миски с нарезанным на аккуратные доли хлеб, напитки в виде слабого алкоголя выливаются из кружек от стука. На полу уже растекаются капли. Все кажутся такими активными, что даже сейчас возникает желание ринуться в пляс под задорную песнь балалайки. — Уголки губ сами собой невольно приподымаются, а приятные воспоминания заставляют чувствовать мимолётное облегчение. Несмотря на всё это, что-то отчаянно мучает душу Ворона, заставляя беззвучно кричать в безмолвной тишине. Сдавливающий узел где-то внизу живота раздражающе стягивает, непонятное чувство густо проходится в конечности, отзывается лёгким покалыванием в кончиках пальцев. Варес смутно корчится, с маской в руках проходясь до низкой лавки, аккуратно и неторопливо садясь. Сырость обдаёт холодом, пробивает слабой дрожью. Мужчина оставляет воронью маску рядом с собой, руки зажимая меж ног для тепла. Он смиренно закрывает тёмные глаза, устало опуская голову. Когда-то всё было иначе. Когда над полями жёлтой зреющей пшеницы сияло греющее солнце, недалеко на лавке сидела женщина с крючком и красной пряжей в руках, наблюдая за ребёнком. Низкие колосья приятно проходятся по пернатым босым ногам, пока дитё беззаботно и искренне смеётся наперебой с каркающими неподалёку воронами. В поле стоит одинокий кирпичный дом фермера, ограждённый высоким деревянным забором, вдоль которого любил бегать Варес от соседских детей. Он чувствует, как тепло лучей проходится по его перьям и лицу, обволакивает и бережно согревает. Вместо смеха вырывается звонкое радостное карканье, когда Ворон вздымает руки к небу и пробегается по мягким колосьям, подминая их под ступнями. Варес не может вспомнить о своём детстве практически ничего, порой это заставляет задуматься, потонуть в бесконечных вопросах, оставшихся без ответов. Вымышленный, до дрожи резкий щелчок заставляет вернуться в клетку каменных стен. В воздухе задерживается одинокое, но давящее напряжение, из — за чего голова тяжелеет и опускается ниже, плечи расслабленно падают и упираясь ногами в пол, Ворон наклоняется вперёд, шумно втягивая влажный воздух ртом. Холодные руки безнадёжно скользят по измазанному углём лицу, пока Стью безуспешно пытается вернуть себя в настоящее, смириться со своим гадким положением в этом грёбанном подземном здании. Ослабшие руки упали на острые колени, слабо потирая кости, дабы немного прогреться и отвлечься от туманных мыслей. Плечи подпрыгивают, Ворон мгновенно выпрямляется и торопливо тянется к длинной маске, ближе пододвигая к лицу и осторожно закрепляя до щелчка тугие толстые ремни на затылке, пряча крепление под густыми перьями. За вытянутый нос поправляя маску, доносится глухой притупленный вздох и на сей раз Варес поднимается с прохладной деревянной лавки, лёгким движением скользя по чёрному приталенному жилету. Он решает закончить этот день спокойным отдыхом в одинокой комнате на двухэтажной кровати, соседом он пока не обзавёлся. Оллфорд успевает только обернуться в сторону длинного коридора, как в дверном проходе замечает силуэт Главы, стоявший сложив руки под грудью, сквозь безликую маску ощущался взволнованно — озадаченный взгляд, но и кривоватая в сожалении улыбка рисовалась в голове самостоятельно. Ворон нервничает и теребит меж собой пальцы, практически сразу вжимая голову в широковатые плечи, не проронив ни слова и просто опуская безпричинно виноватый взгляд на каменный тёмный пол. Внутри всё крепко сжалось от незнания, как долго Глава стоит и наблюдает за ним, видела ли она то, как страдальчески он замирает на месте и водит руками по лицу? Живот давит либо от голода, либо от мерзкого ощущения вины, вины за то, что вернулся слишком поздно никого не предупредив. Он — Правая рука, он должен быть более ответственным и бдительным, но сейчас его глаза смыкались от тяжкой усталости, что связать и два слова становилось труднее. Киша, вернее, глава. незаметно сливалась с темью в расплывающемся взгляде Ворона, несмотря на ночное время, она всё ещё была одета в повседневную бордовую шутовскую одежду. И вполне обоснованно, проживая хоть неделю с этой задорной барыней, чей рот никогда не затыкается и от которой постоянно можно услышать бодрящую историю, если поникнет настроение. Фиолетовое сияние в прорезях её маски пробегается по образу Оллфорда с ног до головы, раздаётся нарочито шумный выдох и шут делает пару шагов навстречу Ворону. Варес, затаив дыхание неуверенно смотрит на низкую для него же нежить, протягивающая руку к вороньему плечу и успокаивающе похлопывая, подняв голову, чтобы взглянуть в глаза. Стью теряется и непривычно вздрагивает от первого прикосновения, колким током прошедшего от плеча по всему телу к пяткам. Сердце колотится, гулко бьётся об рёбра, отдаваясь шумным оглушающим постукиваем в ушах. Пальцы самостоятельно ускоряются в переборе у живота, когда от волнения труднее сделать вдох, путающиеся неразборчивые мысли окутывает густая пелена, а глаза судорожно подрагивают, бегая из стороны в сторону. Главное не смотреть на Главу. Неловкую давящую тишину перебивает нежить: — Дремлет сокол. Дремлют пташки. Дремлют козы и барашки, А в траве в различных позах Спят различные букашки. — шутливо говорит Глава, — Меня не радует твоя печаль, Видок вот твой не веселит. Сочувствие обидчика едва ль Залечит язвы жгучие обид. Ворон ожидал что-то в этом роде и кажется, на душе стало гораздо легче. Незаметно и пальцы перестали так яро тереться друг об друга, сердце привычно застучало в положенном ритме, когда Варес почувствовал облегчение. Несмотря на всё волнение, на недолгие дни их знакомства, на проблемы Оллфорда с обществом, он легко мог довериться Главе, протянуть свои руки и закрыть глаза, пойти за ней в полной слепоте. Прикрывая глаза, мужчина тянется к чужой руке и аккуратно убирает её с плеча, глухо и хрипло посмеиваясь на её слова. Без семи двухметровый * Ворон с ноющим стоном от боли в спине выпрямляется, ставя обе руки на копчик, несильно продавливая его внутрь. Волнение прячется в мысленном тумане, пока перед ним находится Киша со своей поразительной манерой речи, до колкой боли в животе заставляющая смеяться из раза в раз. Он наклоняет голову вниз, касаясь кончиком длинного носа до чужой макушки, пару раз постукивая и спокойно обходя нежить со стороны, говоря о доброй ночи. Два собеседника расходятся так же быстро, как и сходятся, глаза еле различают очертания вырезанных на каменных стенах узоров, они расплываются в смазанных тёмных пятнах в уставшем взгляде, приходится вытянуть руку к стене, чтобы не врезаться клювом в стену. Висящие на крюках давно погасшие фонари только иногда докасались до длинных пальцев Ворона, неторопливо шагающего к собственной комнате. Он проходится до широкой двери, крутит ручку и заходит в тёмную комнату, с громким скрипом захлопывая за собой же дверь, скатываясь по ней же на пол, сгибая в коленях ноги. Руки обхватывают голову, сдавливают виски. Стью погружается в молчаливую тьму и вновь грязнет в потоке шумных мыслей Они сводят с ума. Съедают разум и не дают уснуть. Почему всё именно так?