прощение.

—Как там говорят, «Одиночество—лучший друг»? Что только ты сам будешь себе верен?,—тихонько проговаривал про себя светловолосый юноша. На его лице читалась гримаса боли и бессильной ярости, какая бывает лишь у заложников. Заложников ситуации. Он нёс на руках обмякшее тело, очевидно, принадлежавшее молодой девушке. Прорываясь сквозь колючие кусты и острые камни, он наконец-то добрался до берега. Его уши наполнил такой силы звон, что даже бьющиеся о скалы волны не смогли его заглушить. Он опустил её фигуру; ветер запутал в лохматых каштановых волосах песок и маленькие пляжные колючки. Выражение лица её было лишено всякой эмоции, словом, излучало такую безмятежность, какая только была возможна в сложившейся ситуации. Несмотря на отсутствие видимых повреждений, сомнений не оставалось: она была мертва, и даже опустившийся на набережную мрак был не в силе этого скрыть. Он закатал рукава чёрной рубашки, так сильно контрастировавшей с его скандинавским блондом, обнажая чёрную метку на предплечье, и начал поглаживать густую копну волос. —Это неправда. Я предал себя. Я предал всех,—обреченно шептал он, глядя в пустоту; и без того светлые глаза казались совершенно бесцветными и потухшими. Желанные эмоции так и не появились, и спасительные слёзы, ныне освобождавшие его от тягот и боли, не нагрянули. Он не мог плакать; так погано ему ещё не было. Будто бы с зелёной вспышкой вслед за душой грейнджер ушла его. Кисти рук неистово тряслись, отчаянно путаясь в кудрях. Он и не пытался сопротивляться этому, надеясь, что так подольше сможет задержать её на земле. —Прости, Герми. Я предал и тебя. Я не смог тебе помочь. Лишенным какой-либо грации движением юноша спрятал палочку из виноградной лозы к себе в рукав. Древко волшебного орудия больше не отдавало тёплом при прикосновении, как это происходило раньше. Раздался оглушительный хлопок. Драко рядом больше не было.