Перо и молоток

Ясный солнечный день. Овалы светил заняли свои пьедесталы на небосводе. В вышине ни облачка. Внизу, в мире смертных, идёт борьба за выживание, кровопролитные сражения на грани жизни и смерти. Настали тёмные времена, времена грехов: процветает софизм, повсюду инсинуации, ложь, обман, клевета, разбой и мародерство. Хоть и частично хорошо скрытое, но столь изощренное, что аж диву даёшься. На дворе далекое будущее, человечество пережило миллениумы лет процветания и последующего упадка. Аграрное общество, возвышение магии, технический прогресс, постиндустриальные эпохи, стагнация, регрессия, деградация, всё нарастающие кризисы. Людской род не сберёг природу, а природа отыгралась на нем в ответ. День и ночь сменили друг друга бессчетное количество раз. Небесный купол изменил свои очертания и цвет невнятное количество раз. Где-то на земле разрушились тысячелетние горы, где-то снова стали протыкать свод своими побелёнными верхушками горные массивы. Океаны осушились, затем наступил новый ледниковый период. Глобальное потепление. И снова всё встало на круги своя. Но ценой в мириады декад отчуждения. Крохотная цитадель человеческой расы. Северо-восток старого города. Укутанная в непроглядный мрак глухая улочка. Высокий мужчина с острым взглядом и всполохами пламени глазах размеренно шагал по тротуару. Его абсолютно прямая осанка и статный вид сразу бросались в глаза. Направлялся незнакомец к себе домой: лицо излучало слабый свет радости и нетерпения. Пройдя по слабо освещенному парапету, он свернул вбок и вышел на тихую, отдаленную от центра цитадели улицу, где пахло корицей. Сточная ложбинка вся забилась тиной вперемешку с грязью. Что удивительно, практически нигде не валялось ни толики мусора: ни окурков, ни пустых пластиковых бутылок, ни злополучных семечек, что так любила в своё время оставлять за собой чернь. Покрытие тротуара и дороги было вполне чистым. Некоторые дома, хоть и выглядели заброшенными, но все были отстроены с умом, по определённому градостроительному плану. Стёкла, двери, стены если хоть и покрывал налёт или пыльные накопления, однако всё равно выглядел этот архитектурный ансамбль вполне недурно. Мужчина, разодетый в покоцанный деловой костюм, вельветовый чёрный, словно дёготь, галстук. Длинные чёрные волосы были завязаны резинкой в хвост. Лицо было запоминающееся: всё в пирсинге, заместо бровей металлические горошины. Зрачки алеют, извиваются огнём, вспыхивают на свету. Подбородок мужественный, как и полагается любому трудяге... и тоже весь в бликующих бусинках. Здоровяк останавливает свой ход и сворачивает к ухоженному крыльцу двухэтажного строения с черепичной крышей. Поднявшись по ступенькам, пересчитав их как полагается, черноволосый индивид приложил наручный браслет к ручки двери. Она повернулась и врата распахнулись. Переступив порог, он вздохнул застоявшийся запах чайных листьев, столь крепкий, что ему будто хук в голову прилетел. Справившись с головокружением, черноволосый разулся и прошёл дальше в дом, всё ещё с по поднятыми уголками рта. Пройдя на кухню, он слегка замешкался, разобрал вместилище с едой, если быть точнее, опорожнил частично свой браслет-хранилище, что служило не только для содержания продуктов, вещей, но и выступало в роли средства связи, подручного экрана с телевизором, доступа в мировую сеть. Удобная штука, сказал бы он вам без ложной уверенности. Внезапно, со второго этажа послышался тихий гвалт, щелчок двери, топот крохотной пары ножек — и вот, шум уже слышится совсем рядом, нарастает неумолимо — спускается с лестницы и предстаёт перед только прибывшим. — Г-Гажиру! — в дверях возникает низенький силуэт, принадлежащей девочке. Такой маленький, хрупкий, беззащитный. Фигура безудержно бросается в тёплые объятия любимого человека. — Леви! — крепко прижимает девочку к груди Гаж; так крепко, что каждый из них слышит сердцебиение другого; затем поднимает над собой и весело прокручивает вокруг своей оси. Раздаётся смех, переполненный радостью, счастьем, искренним восторгом. Двоя стоят одни, окружённые разнообразной гарнитурой, кухонной атрибутикой, прижатые друг другу, неразрывно связанные. Один из них чёрств и суров, другая же мягка и невинна. Они как Инь и Янь, как Свет и Тень — дополняют друг друга и достигают гармонии. — Рэпанда, — молвит юная дева, — я так рада, что ты вернулся. На браслет пришло сообщение о появлении Монстров... — прижалась ещё сильнее к груди мужчины голубоволосая, на её щеках были разводы от слез: то ли радости, то ли тревоги. — Всё в порядке, я уже здесь, а эти твари идут к большому скоплению народа, а нас ведь тут только двое на всю улицу, — поглаживая по спинке девочке, приговаривает он. — Угу-у-у... — мямлит в ответ Леви и опускает взгляд. — Сейчас сварганим чего-нибудь съестного! Накрывайте на стол, барышня! — весело пророкотал рослый, плечистый мужчина, всё ещё одетый в пепельного цвета пиджак и штаны. Он поспешно метнулся в свою спальню в двери напротив, переоделся в повседневную простенькую одежду, которую покупал ещё года два назад. Одев чёрный, как смоль, фартук, с намалёванными вручную красными пандами — работой Леви, Гажил принимается кашеварить. Весь раскрасневшийся как рак, в багрово-красных прихватках, мужчина ставит на стол кастрюльку супа, да тарелку с чёрным хлебом. На плите красуется ещё одна чугунная утварь, где лежит приготовленный на пару рис с яйцом — любимое блюдо юной мисс. У сидящий за обеденным столом МакГарден уже свисает показательная прозрачная слюнка. Гаж накладывает два половника горячего, с пылу, с жару варева в фарфоровое блюдце. Девочка принимается уплетать суп с усердием и поражающей отчуждённость, будто ничего более для неё не существует, кроме этого яства. С безраздельным вниманием она наполняет свой животик кушаньем, на её физиономии расцветает благодарная улыбка. — Спасибо! — говорит она и идёт за своей долей риса. Правда, приходится подвигать табурет, ибо так она не достаёт. — Да не за что, — отвечает Рэдфоккусу, умиленной этой картиной. Отойдя от приступа излишних эмоций, он продолжает есть. Опустошает тарелку с супом. Ставит её в раковину. Продолжает пировать да компанию дальше. Наконец, они вместе пьют жасминовый чай, закусывая печеньем, припрятанным на чёрный день. Однако, не продержавшееся до этого злополучного момента. Гажил с дуру макает печеньку в чай, но переборщив с силой, она остаётся плавать в кружке. Мужчина первое время негодует, потом его плечи подают признаки дрожи — он начинает ржать. Леви скромно хихикает, но продолжает утончённо (по мере возможности), закусывать печеньем, отпивая следующий глоточек тёплого чая, заваренного и приготовленного с чувством заботы и привязанности из самого сердца.