Часть 1

«Прикоснувшись, мы можем убить, отдаляясь, мы можем владеть» Рабиндранат Тагор, Залетные птицы «Дождь не помеха нашим друзьям в префектуре Канагава, но лучше запастись теплыми вещами и зонтиками, циклон обещает задержаться в гостях…». — диктор погоды говорил чересчур радостно, даже для такого человека, который днями сидит по ту сторону экрана. Он слегка переборщил со свитером, который ярко желтым выделялся на сером фоне японских новостей. Надпись «autumn» на одежде тоже вписывалась в образ консервативных японцев, которыми он был окружен в это утро, они правда старались никак не проявлять недовольства, натягивая маску вежливости и легкой улыбки, подражая куклам, которые вынужденно носили такие эмоции на лица. Но насколько бы они не были хорошими актерами, некоторые детали выдавали их. Дрожь в улыбке, неточный ритм в постукивании об стеклянный круглый стол, за которым они все сидели, и жгучий взгляд сквозь экран, который они ловко чередовали с неуловимым переглядыванием друг с другом. По правде, это так им подходило. Такое молчаливое недовольство. И это развлекало меня в утренние часы. Большинство людей не будет даже смотреть телевизор, предпочтя провести время за чем-то полезным, не удручая себя такой мелочью как кислые лица, и яркие свитера. Им будет все равно, но почему мне не наплевать на это? Я цеплялась за них, за мимику, за скрещенные пальцы на руке, за стопку папок, за кривую усмешку приглашённого гостя. Почему… Я лежала и смотрела на лица, заливающиеся легким смехом, на хаотичное безумие из сменяющихся одна за одной картин, и не могла пошевелится. Казалось, что еще немного и диван врастёт в мою спину, вещи истлеют, соединяя нас в одно целое, в нечто безобразное, такое отвратительно знакомое. Но как такое вообще могло быть возможно, если я легла от силы десять минут назад, может это какая-то ошибка. Но голова как-то неприятно гудела, затягивая мысли куда-то вдаль, далеко от тела. Дождь застучал по стеклу, уже который раз за ночь, новости обманывали, дождь пришел в Токио. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, и вкус железа расцвел во рту. Я провела языком по деснам, надеясь, что это зубы, но с ними, к сожалению, было все в порядке. Внезапный удушающий ком подступил к горлу, и я перевернулась на другой бок, подавляя позывы тошноты, но это как-то не помогало, а наоборот раззадорило растущее нечто внутри, там за грудной клеткой что-то сильно билось, волнами накатывая из раза в раз. То, что сейчас, находилось во мне, неровно выдавало ритм, замирая как-то неправильно, неестественно, не так как прежде, но с периодичностью возвращаясь как положено. Сделав глубокий вдох, я пожалела об этом, запах плесени поселился у меня в носу. Неприятное чувство проникновения, оставляет след где-то глубине легких, липко оседая там. Кашель перебил голоса в телевизоре, боль нарастала. Теперь всё тело, как единый слаженный механизм, пыталось меня убить. И тут что-то зашевелилось внутри, прямо в голове, и мысли как-то пропали, все пропало, и боль, и тело, настала блаженная пустота, но как бы мне не было приятно существовать где-то на грани этого, этот вакуум заполонила та мерзость что жила со мной последний год. Сердце забилось еще быстрее. Еще неправильней. Голова, тело, все было как-то не так, все перестало ощущаться. Я сжала руку в кулак, ожидая боль, но ее не было. Мне захотелось заплакать, но слезы предательски не шли, а лучше бы были, с ними как-то легче проживать такие минуты. Оставалась только оболочка, и нечто, что поглощало меня. Сердце нагоняло ритм, в ушах послышался звон. Это состояние преследовало меня уже так давно. Оно приходит так неожиданно, так не желанно, как пасмурное утро, наверное, я бы назвала это состояние крайней степенью, что дозволено было проживать людям, загубившем себя, может быть даже защитила диссертацию, если бы только стало хоть на мгновение стало получше. Но лучше не могло быть. Кто-то однажды мне сказал, что в большинство болезнях людей виной одиночество, мол оно сжирает, не возможность открыться другим пагубно для жизни. Людям нужны люди. Тогда, сидя в каком-то старом кофе я улыбалась на эти слова дразня сидящего напротив человека, и не верила в то, что он старательно пытался сказать мне. Но теперь, спустя долгое время … Знала, что оно губительно одиночество губит, но самое неприятное, если это одиночество целенаправленное, выстроенное из собственных страхов, и контролируемое вроде бы голосом разума, но порой о пользе которого даже и думать противишься. Нужно ли оно? Я растеряла все из-за этого. Мой мир построен теперь на вечном страхе, на проекциях того, что может случится, и что уже произошло. Я боялась, я самолично строила стену между собой, и теми, кого могла бы назвать друзьями здесь. Так получилось, что это моя вторая жизнь, которую я несомненно не заслуживаю. Я была не достойна и первой, и мое существование более чем было напрасно. Эта едкость, впивается в мои клетки, оставляет глубокие, неприкрытые раны, что образуют воспаленные язвы. Моя болезнь возникла именно из-за этого, я была в этом полностью уверена в разложении души, это не тело что продолжало изгонять духов из раза в раз. Порой, меня отпускало это состояние, и порой, я была относительно жива, наслаждаясь жизнью, которая не должна принимать таких как я. Но сейчас лежа на старом диване, в маленькой квартире, в самом отвратном районе Токио, думалось как бы было хорошо если бы тело просто перестало существовать, и боли бы точно не было. Тук-тук. Я не сразу поняла, что в дверь постучали, шум сливался с ударами сердца в ушах, а может и с дождем на улице. Тук-тук. Я хотела встать. Но дрянь тяжело покидала тело. Все было сюрреалистично в этом состоянии, руки не поднимались, тело… Я попыталась привстать, но получилось лишь чуть приподняться, свет от телевизора освещал комнату, что была заполнена паром чайника, который я поставила пять минут назад, десять, двадцать. Точно не помню. Но я вставала уже, вроде. Нужно было выключить чайник, к тому моменту, пока он полностью не заполнит паром пространство вокруг себя. Хорошо, что еще кухня была соединена с гостиной, где находилась сейчас я, а так и погореть не долго. Свисток у чайника сломался так давно, и так не вовремя, что, когда мое состояние начало усугублять мою жизнь, это было последнее на что я могла обратить внимание. Побыв в таком состоянии пол минуты, и бросив взгляд на кухню, стало понятно, что терпимо. Чайник пока не выкипел полностью. Дождь стучал по окну. Открывать дверь не было желания, второй-третий стук заставил поднять свое тело, я села. Рассчитывать на ошибку адресом, такого раннего посещения, было бы глупо. Сейчас раннее утро, это время посещения не сулило бы ничего хорошего, как поздние. Такое время, было неприятным, но я не слишком об этом думала, поднимая себя на грязный пол. Становилось холодно. Просыпаться в четыре утра чтобы смотреть на пыльном телевизоре конец малобюджетного фильма, а затем самые первые новости, было моим вредным, неосознанным хобби. Это была плохая привычка, может даже хуже, чем сигареты и алкоголь. Недосып и переутомление были главной проблемой современной Японии, и как-то бездумно пришлось вписать себя в счастливое число. Подняться удалось тяжело, перешагивать через разбросанные вещи еще тяжелее. Это не была пара тройка вещей что лежит тут и там, здесь было все, начиная от заполненной пепельницы, кинутым у кровати выпуском «Jump» , недопитыми и недомытыми кружками чего-то непонятного, темного, что неделями пыталось породить первую жизнь в этой тухлой комнате. Закончить все можно было одеждой, что после заданий не годилась на носку и лежала где-то в углах квартиры, комками, пропитывая кровавой едкостью помещение. Я понимала где-то на подсознательном уровне, что это все не есть хорошо, и что у меня были явно какие-то проблемы, а не банальная лень, усталость и так далее по списку отговорок. И делать с этим всем, хоть что-то мне, естественно, не хотелось. Грязи накопилось слишком много за пару месяцев, или больше этих месяцев, дни тянулись как один, и смысла не было даже думать про это. Ноги шаркали по полу. Половица у двери мерзко скрипнула под ногами, наполняя пространство звуком чуть реальным, домашним, чем голоса в телевизоре и звуки утреннего города за окном. Это было живее, даже чем кипящий во всю чайник за спиной. Казалось, такая мелочь, а помогла вернуть слух, заполняя все собой. Я смотрела на пол, на свои ноги, которые выглядели худее чем были когда-то, и мысли потекли. Хотелось крикнуть, чтобы гость ушел, чтобы оставил это все. Но как-то не шло. Я стояла у двери. Покачиваясь как корабль в шторм, как я дошла сюда в таком состоянии было загадкой. Потом почему-то подумалось что стоило накинуть хотя бы халат поверх рванной футболки и шорт. А потом… Знакомая энергия цеплялась за порог, начала проникать сквозь дверь в это смрадное пространство. И, наверное, мне бы следовало прогнать это, вытеснить, но эта сила что пыталась дотянутся до меня была слишком знакома. Приятна. Я сама неосознанно первая потянулась к ней, цепляясь как за спасательный круг. По правде, это была бы ложь — сказать, что была готова к его приходу. К такому ты никогда не будешь готов, хоть жди десятки лет где-то в горах, отсчитывая минуты, когда придет время. В общих чертах, это и происходило сейчас. Я поцарапала себе руку. Было больно, реальнее чем могло быть. Это не помогло. Тук-тук, звук слился с грозой, этот звук заставил меня прикоснутся к холодной ручке и замереть. Почему-то вспомнилась наша первая встреча, день весны, и запах гнилой травы, и тления листьев сакуры, что превращались в слипшуюся массу под ногами. Раз, два, три, на четвертый удар сердца — повернула ручку. Дверь открылась. Незваный гость стоял сутуло, оперившись о косяк двери. Сейчас он выглядел так же неправильно как дождь, что пришел к нам в Токио, а не в Канагаву. Чужак стоял в полумраке лестничной клетки, как тень, сливаясь с окружением. Вид мага был ужасно потерянным, будто вся воля ушла на то, чтобы просто прейти сюда. Форма была залита водой, но это не портило вид, как множество неровностей, неправильностей, несвойственных ему в образе, что изменяли мои воспоминания. Призрак конца Сугуру Гето обретал плоть. В горле запершило, кислорода стало очень мало. В конце июня прошлого года, в полдень, когда солнце светило ужасно жарко, а облака растворялись в этой безграничной синеве, что зовётся небом, я испытала страх. Решение уйти из колледжа пришло не как озарение, а как медленное проседание почвы под ногами. Я просто поняла к вечеру, что больше не могу. Не могу смотреть на них, не могу улыбаться, не могу делать вид, что все в порядке. Я боялась. Боялась, что однажды окажусь не готова и кто-то погибнет из-за моей слабости. Боялась, что привяжусь слишком сильно и уже не смогу уйти, когда станет по-настоящему больно. И тогда я выбрала такое малодушное решение, уйти первой, пока не бросили меня. Уйти — не значит умереть. Перестать занимать место, дышать чужим воздухом, притворяться, что всё ещё участвую в сюжете, из которого сама себя вычеркнула. Я думала об этом спокойно, почти безэмоционально, как думают о переезде или смене гардероба. Собрала вещи за полчаса, не оставила записки, не попрощалась. Просто вышла за ворота и села в первый попавшийся автобус. В тот момент мне казалось, что это контроль над ситуацией. Теперь я знаю, это был самый чистый, самый трусливый побег в моей жизни, за который до сих пор расплачиваюсь. Просто тот страх был таким внезапным, едким, что одним днем я растворилась в городах и дорогах Японии. Администрация колледжа меня не держала, но контролировала мой шаг, они знали где я ем, сплю, и как проходят мои дни в попытках сбежать от самой себя, и от некой незримой ответственности, на которую меня обрекла сама судьба. Порой на серых станциях чудились чужие взгляды, тени ходили попятам, заставляя прибавлять шаг. И прятаться, словно я была преступником, осужденным за великий грех. Так я не появлялась неделями, не писала, не звонила, игнорировала сообщения, даже от семьи, меняла адреса, префектуры, переезжала по три раза в месяц, чтобы исчезнуть окончательно. И может это прозвучит не слишком хорошо, это мне нравилось, подражать приходящим циклонам. Потом произошла Рико, и про меня забыли все. Можно было выдохнуть. Никому больше не было дело до меня. А может и до этого всем было плевать на меня, и все это я вообразила себе, чтобы быть немного значимой в их жизни. Мне снились сны о том, что было бы если бы я не сбежала, предотвратила весь этот ад, что будет преследовать моих друзей дальше. Мне было страшно, что нарушу эту тонкую грань между реальностью, и тем, что зовётся жизнь. А жизнь бывает еще ужасней, чем внезапный уход без слов. Это было правильно. Но в тоже время я мучила себя размышлениями о том, что можно было сделать, и мучила себя, и свою душу, зарываясь в сожаления с головой. Этот страх, страх кидал меня из риска в тупое и бессмысленное существование, которое я сейчас вела. Сугуру стоял неподвижно. Меня от чего-то пробирала дрожь. Погода. Я успокаивала себя мыслями о погоде. Это холод, это слякоть, это неудачные шутки утреннего диктора. Это Сугуру Гето, что говорил тихо. –Можно войти? Дождь стал сильнее, забарабанив по подоконнику токийской квартиры, вторя барабанному гулу синего экрана. Новости сменились репортажем о буддийском празднике. От чего-то подумалось, что слишком много праздников в этом месяце. Вопрос повис в воздухе. И Сугуру все еще стоял у двери. Я не смотрела на его лицо, могла только представлять как влажные пряди облепили его лоб. Я видела, как свободная рука была сжата в кулак, но не от гнева, а от некого напряжения, что росло у него внутри долгое время. Он дышал ровно, но слишком контролируемо, будто каждый вдох давался ему с усилием. — Семпай, можно я войду? — он вторил. Я потеряла все свои мысли, что стали ворочаться под черепом, заставляя много думать. Не думать я не могла. Не сейчас. Рука двинулась быстрее. Дверь открылась, чуть шире впуская шамана в холодный полумрак. Мне чудилось что кто-то на моем лбу нарисовал красный крест, и меня убили. Проиграла. Он прошел мимо, слегка коснувшись меня плечом, от этого краткого прикосновения, веяло дождем и отчаянной, животной усталостью. Он не снял обувь, и следы его потянулись в квартиру, пол показался грязнее, чем раньше. Мне стало противно от себя. Сугуру шел на кухню, где пар чайника, уже заполонил пространство, предавая этой квартиры еще большей серой непроглядной безысходности. Шаман принес с собой часть дождя в дом. — Будешь чай? — я говорила негромко, сама не понимаю от чего, причин полушёпота не было, и не было как такового смысла просто молчать. Ноги не шли, но я заставила себя идти к нему. Кое-как нашла выключатель. Желтый неприглядный свет упал на помещение. Наверное, с ним было во много раз лучше, чем без него. Длинные пальцы Сугуру повернули ручку плитки. Газ потух, но чайник так продолжал рождать пар, вываливая его в маленькое помещение. — Буду, — парень говорил сдержано, но пусто. Голос был сух, и беден на эмоции. маг достал оставшиеся чистые кружки из кухонного шкафа. И разлил заварку, дополняя ее кипятком. Я не хотела чай и не просила его. Стулья скрипели, отодвигалась и затихли. Я не любила горячие напитки. Сугуру пил с неким наслаждением, постоянно пододвигая кипяток к губам. Остатки дождя капали на стол образуя маленькие лужи у меня дома. Стало неприятно, что часть улице у меня теперь дома, но хуже от этого я знала не будет. Я заламывала руки под столом. Дома у меня не было еды, только этот чай, и тот был хозяина квартиры. Было как-то неловко. Я наблюдала за руками Сугуру, что стали еще больше усыпаны мелкими шрамами. — Так, как у вас дела? — я не выдержала, подняла взгляд. — Все хорошо, вот решил навестить любимого семпая, — он улыбнулся мне, и впервые за долгую разлуку посмотрел в глаза. Я перевела взгляд на чашку. Жар ударил мне в лицо, было стыдно. Он выглядел хуже, чем я думала, помнила. Он исхудал, было пару незаметных морщин на лице, но все это терялось на фоне уставших глаз. Синяки под глазами неестественно выглядели на нем. Ему не шли темные пятна под глазами. Во рту стало горько, я опустила чашку. И не хотелось, чтобы все это было не реальным. Может я выдумала все это. Может и на улице не было никакого ливня, может и Сугуру не было за столом. И все это я на придумывала, спасая себя от внутренней гибели таким своеобразным образом. Где-то слышала, что некоторые люди любят придумывать себе миражи, чтобы как следует замолить свои грехи. Я не была верующей, и не разу не ходила в этой жизни в храм. И может таким образом я сама себя неосознанно пытались спасти. — Ха, не льсти мне, у вас было много прекрасных товарищей постарше, — я врала, и он это знал, кроме меня в тот год никто не поступил в Токийский колледж, после — тоже. Набора категорически не хватало, и может вообще не было бы, если бы не та я, которая решилась на этот шаг. Вот она грезила этим всем, мечтала, чтобы ее заметили среди братьев и сестер. И она выделилась — растворилась, после месяца учебы. Я не вдавалась в подробности, но очнулась я в больнице, с перевязанными руками. И это в какой-то степени оставило во мне след. Запах больнице порой жег мне нос. Я пыталась уйти от всего этого, ненужного мне, но просто так меня никто бы не отпустил, ни тогда, когда еще не было известно, что Сатору Годжо поступит в колледж. Я смотрела на кружку. Чай отражал убогий потолок, и тусклый свет кухонной лампы. Чай был светлый. Даже прозрачный, я забыла, когда в последний раз меняла заварку. — Ну что вы, вы очень скромны, — он замолчал резко, как будто что-то хотел сказать и передумал. Мне стало еще больше не неприятно. Слова были где угодно, но не у меня во рту. Даже дождь мог сказать больше, чем я. Настенные часы в этот момент решили сбиться, противно скрежета механизмом где-то внутри себя. «Великолепное шоу, просто великолепное давненько у нас не было такого!» — репортер смеялся. Барабаны ударялись, сливаясь со смехом людей на празднике. Дождь барабанил у меня в голове. — Может я выключу телевизор? — Конечно, семпай. Я встала, стул отодвинулся. Ноги были ватными, не шли, я шаркала. Мне ужасно хотелось сбежать. Кинув взгляд на одно единственное окно в этой квартире, замерла. За ним сидела одна из тварей Сугуру, я сглотнула вязкие слюни, и продолжила свой путь до телевизора. Пульт был потерян уже давно, выключать смеющихся людей пришлось, выдёргивая кабель из розетки, придерживая ее чтобы не вытащить кишки-провода. Экран погас не сразу, сначала по нему пробежала белая вспышка, на мгновение высвечивая каждый изъян на стене, а затем пришла тишина и полумрак. В черном стекле, ставшим теперь зеркалом, проступило отражение кухни. В темном экране уже не было барабанов, журналистов и толпы, там была сгорбленная фигура Сугуру, освещённая лишь одной лампой на кухне. Почему-то в этом нечетком образе он напомнил мне те статуи будды, которые уже никому не нужны, что простаивали свой век где-то на пыльных полках, к которым никто и никогда больше не прикоснется. Этот будда смотрел на меня сейчас. И чувство безысходной печали накрыло меня именно в этот момент. Такая печаль рождается очень редко, так редко, что удостоится такого внимания порой стоит, чтобы почувствовать себя ниже, чем весенняя трава. Оно нетерпимое, губительное, заставляет тянутся к свету, которого нет. Я была уверена, что Сугуру не моргал в этот момент. Только пальцы медленно поворачивали чашку вокруг своей оси, волнуя пар на ней. Мне нужно было вернутся за стол. Я заставила себя развернуться, и отражение пропало, сменившись реальностью, теперь Гето смотрел на меня напрямую, без стекла, и от этого стало только хуже. Шагать к нему было подобно идти на казнь. Не свою. Свет тускло отражал наши тени, даже на каком-то из моих шагов, наши они слились, рождая темные соединения образов, которым были похожи на те проклятия, что мы изгоняли из раза в раз. Странные облики, не распадались, когда я садилась за стол. Они лишь плотнее сплелись, и я перестала смотреть. Я остановилась достаточно близко, чтобы разглядеть капли дождя, еще не высохшие у него на висках. Отодвинула стул, ножка снова неприятно скрипнула по полу, и села — Хм, ты говоришь, что все хорошо, я рада, — выдавив из себя улыбку я подняла взгляд. Он все еще пристально смотрел, грея руки от зеленоватой чашки, которую он же подарил на мой день рождения, самый первый, что я встречала с ними. Я и не замечала, что всегда перевозила ее из раза в раз, сохраняя как память. — Да. Я тоже. Мы снова замолчали. Вдруг тишина начала проникать мне в голову, забирая остатки моих не сказанных слов. После телевизора дом глушили часы. Мерили секунды, между нами, своим сломанным механизмом. Мне хотелось и их тоже выключить, а затем и дождь, чтобы было одно сплошное безмолвие, и мы могли бы переглядываться в этой пустоте, роняя обдуманные часами слова, запивая все горячей водой. Правильных слов не было, а что остались, теперь копошились у меня на деснах, создавая неприятное жжение. Я пыталась их отогнать, проведя пару раз языком по зубам, но они никак не хотели отставать, цепляясь уже за язык. Он колол от их навязчивого и приставучего существования, вопросы проникали в горло и слова мерзкими червями вырвались быстрее чем я смогла обдумать их. — Сугуру, точно хорошо? Ты выглядишь очень плохо, — я не хотела выплевывать вопросы наружу, но они были паразитами, а таким как свойственно уходить от хозяина к новой жертве. — Плохо, да? — Да. — Насколько плохо? — Просто ужасно. Я замерла, смотря на парня, и на ту горстку слов, что ползли к нему, теряя часть себя и смысла. Они залазили ему под кожу, вызывая судорогу по исхудавшему тело. Наверное, так ощущают себя все люди, когда, кто-то предает их. Звук разбитой посуды прервал тиканье часов, дождя и слов, витавших вокруг мошками. Чашки слетали, разбиваясь где-то у ног, кипятком предвещая свою смерть. Я смотрела на них осознавая причастность к их гибели. Я закрыла глаза, мне было страшно смотреть на разноцветные осколки тел на полу. Следом за звуком посуды последовал звук стола, который легко улетел в сторону. И, кажется, сломался. Это был очень хлипкий стол, он не стоил ни йены, что я отдала за него. Один из стульев упал. Я надеялась это мой стул провалился наконец к соседям. Тяжелые руки впились мне в плечи. — Где вы были? Где вы были? Скажите, где вы были, черт возьми, когда требовались мне? Почему вы оставили нас? Почему вы предали нас? — вопросы падали мне на голову, как руки ранее на плечи, и я не дышала, лицо жгло, теперь его паразиты сыпались на меня. — Вам так сложно было набрать номер? Мы так много просили? Зачем вы так поступили со мной? С нами? Руки держали меня, и, наверное, это было хорошо, я бы упала. Сжимать глаза до белых кругов под веками было неудобно, отпихиваться от слов было еще хуже. — Сугуру… я, — я не знала, что сказать, это явно не было бы оправданием. Меня дернули со стула и прижали к себе. Тошно, как же мне было тошно. Он пах сыростью, костром, ветром, грязью, потом, кровью. Я задыхалась. Он пах всем и ничем одновременно. Разве это могло быть похоже на реальность. Разве человек мог пахнуть ничем? Руки его сжимали мое тело. Было больно. — Почему вы так поступили со мной? Почему вы так сделали когда были нужны мне больше всего? Я задыхалась от правды. Это было так. Я сама не захотела ничего менять, предпочитая бездействовать, своим покоем, проникла в сюжет их жизни слишком сильно. Я прорастила корни в памяти своих друзей, оставляя часть себя, а затем убегая, решила вырвать то, что выросло у них в душах. Осознание. Здесь не помогут слова про великую миссию, гибель одного ради других. Это не работает так. Я проявила эгоизм, самый настоящий и непрекословно реальный. Огораживая себя словами, проявление жалости к себе, теперь не спасет Рико, не спасет многих шаманов и Сугуру Гето. Руки мои потянулись к магу. Форма была все еще мокрой, ногти царапали ткань. Я ни хотела никого спасать, а если бы хотела нашла выход. Было так противно от себя. Голова гудела, мысли ворочались, тугими кольцами дождевых червей. Я сама сделала этот шаг. Я то зло, от которого пыталась открестится. — Прости, — я говорила это тихо, слова решили литься из меня, как когда-то решили не выходить из горла, — Прости меня. Он сжимал меня в своих объятиях. Ребра болели. В ушах был шум, клубки ворочались. Это убивало меня. Он держал меня, я цеплялась за него. В глазах защипало, я отгоняла это чувство слишком долго чтобы сдерживается. Форма мага впитывала мои слезы. Нарушая условность допустимых границ, я сама пересекла ту грань, от которой старалась отцепится всеми силами. Я не обнимала никого так в этой жизни. Зацикленность на цели, заставила меня откинуть все человечное, игнорируя даже свои потребности. Мне стало жалко себя, остальных, и мою кружку. Я плакала, и руки Сугуру держали меня. Внутри меня что-то росло, может это были те стебли что я забрала с собой, может они решили пустить в меня свои корни, пролежав иссохшими целый мучительный год, пока Сугуру не принес мне дождь. И именно сейчас, когда я ощутила себя частью всего окружающего, всех проблем, я стала частью всего этого, а не просто наблюдателем, у которого нет права даже на обычное существование. Ростки росли, проникая все глубже в меня, рождая цветы, от которых можно было в будущем собирать плоды. Я не могла исправить то, что уже свершилось, что унесло ветром, кто был дорог, но надежда на будущее, на спасение, стало невыносимым. Впервые за долгое время, мне захотелось не просто молчать, а делать реальным то, от чего я просыпалась все это время, скрывая свои слезы за шумом экрана. Еще не было поздно, я это знала, еще можно было все исправить. Я отстранилась от Гето, у которого ослабла хватка. Свет от лампы создавал блики на его волосах, покрывая его легкой дорожкой света, но глаза его были скрыты в тьме. Маг молчал. — Прости меня, я знаю, что слов будет недостаточно, — я держала его за руки, не отстраняясь далеко, и не отпуская его снова. Лицо его было безмятежно, оно не выражало ничего, ни малейшего вопроса, или злости. Он был словно замершая на веки скульптура, одиноко взирающая на мир. — Прошу дай мне шанс, я больше не покину вас. Скульптура дрогнула, и наклонилась ко мне. Горячее дыхание обожгло ухо. Мурашки пробежали по телу. — Ты говоришь, что не оставишь меня? — он говорил это как-то хрипло, прерывисто. Было неприятно. Я не отстранилась. Он перешел на менее формальную речь, от чего голос его как-то изменился. — Нет, не оставлю. –Ты уверена? Когда-то ты говорила так же. — Да, прошу, прости меня, я понимаю, что совершила ужасную вещь. Я говорила честно, в этот раз было все по-другому. И Гето тоже был другим. — Ужасные, — повторил он. — Ты и в правду совершила ужасные вещи, которым нет прощения. Но раз ты так просишь простить тебя, я готов пойти на уступки. Мне не нравились его слова, но иначе я могла его спугнуть, и спасение мага, многое значило для меня в этот момент. Он слегка улыбнулся, отстранившись от меня. — На какие жертвы ты могла бы пойти? — Жертвы? — я переспросила. — Да, жертвы, сенсей. Ты оставила нас в самый трудный момент, это требует определённой платы, не находите? — он улыбался. Рука его провела, по-моему, лицу, где дорожки слез прекратили свой путь. — Надо же, я впервые вижу, как ты плачешь, ты так раскаиваешься? Я отстранилась. Его тон переменился слишком резко, и от прежнего печального облика не осталось ни следа. Вместо этого была некая горечь, обида и что-то еще, от чего мне становилось неуютно рядом с ним. — Раскаиваюсь, мне правда жаль, — я говорила тихо. — Я не знаю о каких жертвах ты говоришь, но я готова помочь тебе тем, чем смогу. — Я рад это слышать, — ответил он. Тишина опять стала нашим воздухом. Он смотрел на меня как-то странно, оценивая меня. Что-то ненормальное было в этом наклоне головы. Я не помнила четких временных границ этого мира, но сейчас середина августа, и если бы что-то подобное случилось мне сообщили бы, наверное. Он чуть приподнял голову так, чтобы свет падал на его лицо. — Так вот, жертвы, просто скажи, что несмотря ни на что ты будешь со мной, этого будет достаточно. Сугуру перевел взгляд на меня, ожидая. — Да, — мне пришлось выдавить из себя жалкое подобие ответа, он просил многое. Но мне не хотелось оставлять его сейчас, никого из них. Он усмехнулся, но в этом коротком смешке мне почудился не выдох облегчения, а скрежет затаённой, давно копившейся горечи. — Это очень мило, семпай. Его рука снова качнулась в мою сторону. Я заставила себя не дёрнуться назад. Шершавые, огрубевшие от шрамов пальцы легли на мою щёку. Большой палец медленно, почти задумчиво провёл по скуле. — Это чудесно, что в этот раз ты будешь со мной… — проговорил он, и в этой новой интонации мне послышалось не обещание, а предупреждение. — Не уходи… кто знает, что может тогда произойти. Он замолчал. Тишина в комнате стала вязкой, плотной. Я слышала удары дождя за окном, редкие теперь, как затихающий пульс у меня внутри. Слышала собственное дыхание, слишком тихое. И слышала тишину, между нами, которая сейчас была громче любого произнесённого слова. Он наклонился. Медленно, но без колебаний. Это не было движением человека, ждущего ответа или разрешения. Так наклоняются, когда ответ уже не важен. Первое, что я почувствовала, это едкий запах. Дождь и усталость, к которым примешалось что-то ещё, едва уловимая затхлость отсыревшей ткани и горьковатый, металлический холодок, какой бывает, если положить чайную ложку в рот. Потом пришло прикосновение, и я внутренне сжалась. Его губы были сухими. Жёсткими. Слишком твёрдыми для того, что обычно называют поцелуем. Он не целовал, он прижимался, требуя, продавливая молчание. В этом не было ни тепла, ни нежности, только настойчивость человека, который слишком долго сдерживал внутри себя какое-то тёмное, измученное чувство и теперь наконец позволил ему выйти наружу. Я не ответила. Мне кажется, он и не ждал моего ответа. Мои руки уперлись ему в грудь. Только бы не оттолкнуть. Только бы не спугнуть. Я не могла позволить себе прервать это сейчас, когда каждое неверное движение грозило разрушить то хрупкое, что я пыталась сохранить. И поэтому я просто ждала, пока это кончится, стараясь не думать о том, как тихо бьется сердце и как холодно его пальцам на моей щеке. Это длилось несколько секунд? Минуту? Время потеряло очертания, и только боль в губах, такая тупая, ноющая от слишком сильного нажима. Когда он наконец отстранился, я не смогла сделать вдох. Воздух застрял где-то в горле, как будто само тело отказывалось принимать произошедшее. Сугуру не отводил взгляда. Его ладонь по-прежнему лежала на моей щеке, и большой палец всё так же чертил медленные, почти убаюкивающие круги, такой странный жест после того, что только что случилось. Он смотрел в мои широко открытые глаза, и я не могла понять, что вижу в его зрачках.триумф? усталость? разочарование? Или просто тёмную, безымянную пустоту, которая теперь поселилась в нас обоих. Это было так неправильно. Так неестественно. Но я сама дала обещание, и теперь оставалось лишь нести его на себе как невидимую печать, оставленную этим поцелуем. Он заговорил не сразу. Сначала просто смотрел, поглаживая мою щёку тем же размеренным, почти механическим движением. Потом втянул воздух сквозь зубы и опустил руку. — Я пойду. Но прошу тебя не задерживайся. Колледж без тебя не тот, Мидори-сан. Он развернулся и вышел, оставив меня одну посреди хаоса. Я стояла неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам на лестничной клетке, и всё ещё чувствовала его запах — этот странный, горьковатый холодок. И вдруг за окном снова застучал дождь так громко, как будто кто-то наверху наконец вспомнил, что гроза не закончилась.