Глава 2. Калейдоскоп воспоминаний

10 — ю часами ранее. «- Папа! Мне нужно выезжать на собеседование, вставай! Ты не можешь меня подвезти? Пап?» — кричала я, пока спускалась вниз по лестнице. Однако мой вопрос так и остался без ответа. «– Так, понятно, опять остался у дяди Киры после футбола! И как обычно меня не предупредил!» — я тяжело вздохнула и открыла холодильник. Он был наполовину пуст, что меня не радовало. Мы, конечно, никогда не жили богато, но в последнее время с финансами становилось все хуже и хуже. Отца уволили с работы, так как его начальник, видите ли, стал замечать, что его жена как-то похотливо на него смотрит. Фу, лучше бы свою женщину в узде держал, либо отправил её гулять на все четыре стороны. Но нет, повёл себя, как настоящая мразь и уволил моего папу за кражу, которой он не совершал! Конечно, он же не мог просто так его уволить, нужна причина. Больше всего ненавижу людей, которые боятся сказать всю правду в лицо.       Вообще, этот Михаил Федорович, всегда мне не нравился. Он был похож на страшную и толстую версию Жана Рено. Свою лысину он прикрывал этой отвратительной шапкой из трёх волосинок, которые «очень уверенные в себе мужчины» любят зачесывать на одну сторону. От него вечно пахло сигаретами и ужасно резким запахом одеколона, от которого у меня всегда болела голова. Матерился он через каждое слово, поэтому ни о каком этикете здесь речи идти не может. Единственное, что хоть как-то указывало на его высокое положение в обществе — дорогие авто и чистые отутюженные костюмы. В общем, мутный мужчина, хотя, буквально все женщины в офисе отца мечтали заполучить его внимание. Так забавно было наблюдать за ними, когда их «попытка номер пять» снова заканчивалась провалом. Что же сделать, любит он свою жену, даже больше собственной матушки, что, безусловно, удивляет. Души в ней не чает и не видит, что она им вертит, как хочет, и метит на его состояние.       Как бы описать эту даму: зовут Елизавета, но просит, чтобы её звали Элиза. Выглядит она, кстати, весьма эффектно: высокая, с красивым телом и светлой кожей, большие голубые глаза, пухлые губы, тёмные прямые волосы. Некоторые даже назвали бы её красивой. Но, есть и обратная сторона медали, со стороны не скажешь, но у неё прескверный характер, да к тому же суеверная и, как по мне, имеет совершенно неисполнимые желания. Как-то раз она потребовала у своего мужа, чтобы тот купил ей пантеру, аргументируя: «Дорогой, мне гадалка сказала, что это моё тотемное животное, мне она нужна!» Потом неделю с ним не разговаривала. В общем, эти двое стоят друг друга.       Что касается моего отца — он всегда был ещё тем Дон Жуаном, но на замужних дам никогда не покушался — табу. Однако, последних это не останавливало. Скажем так, мой папа — очень привлекательный мужчина, даже несмотря на то, что ему уже под 50, да и выглядит, как обычный работяга. Поджаристый, загорелая кожа, шрамы то тут, то там, грубые руки с проступающими венами на кистях. Сам он невысокого роста, всего ничего 177 см, волосы цвета угля, и такие же тёмные, как смола глаза. Со стороны он всегда выглядел угрожающе, однако его харизма, приветливость и прекрасное чувство юмора склоняло чашу весов в его сторону. У него всегда было много друзей, но и столько же завистников. Он долгое время работал инженером в одной крупной компании, шёл на повышение, всё было прекрасно. У нас была маленькая семья: я, папа и мама, но от этого мы не становились несчастнее, даже наоборот. Папа обожал нас, всегда стремился дать нам всё и сразу. Он не разрешал моей маме работать. Я как сейчас помню: мама сидит на кровати, он рядом, держит её руки в своих, и с такой нежностью целует их, шепча: «Я никогда не позволю моей маленькой фиалке работать. Я люблю тебя». Фиалка — он всегда так называл мою маму из-за необъяснимой особенности её глаз — они имели странный фиолетово-синий оттенок, а рисунок на радужной оболочке напоминал цветок. Отец всегда говорил, что сразу же влюбился в неё, когда увидел её глаза.       Мама же была потрясающей. Длинные светлые волосы, бледная кожа, тонкие черты лица. Я помню, как я быстро засыпала под её колыбельные, которые она мне напевала в детстве, помню, как гладила меня по волосам, её плавный, нежный, как шёлк, голос. Она никогда не повышала на нас голос, не знаю, как ей удавалось, но когда я заходила домой, её улыбка была настолько согревающей, что все проблемы становились мелочами. Думаю, что так считал и мой отец. Все завидовали нашей семье: ни ссор, ни проблем, живём и процветаем.       И, наверное, всему хорошему приходит конец.       Всё изменилось с приходом зимы, когда мне исполнилось 10. Каждый год мои родители активно готовились к моему дню рождения, я всегда с трепетом ждала этого дня. Из года в год, 10 декабря, мы собирались около камина, пили горячий чай, слушали треск сгорающих бревен, мои родители рассказывали мне сказки, после которых я всегда засыпала. Именно в этот день сон был самым сладким.       Однако 10 декабря 2008 года — особая дата для меня. Как бы я не пыталась, не могу вспомнить ничего, кроме жуткого холода, сильных горячих рук на моих маленьких плечах и глаза отца, полные страха и слёз. Он тряс меня за плечи, видимо я была без сознания, ведь, когда я открыла глаза я увидела только его наполненное ужасом лицо. Именно в этот день выпал долгожданный снег. Я помню, как лежала на газоне около нашего дома, моё тело кололо и ломило, словно меня переехал поезд. Небо нависало над городом, казалось каким-то грозно серым, снег медленно падал на мои щёки, руки, волосы. Я не понимала, почему плачет мой отец, я вообще ничего не понимала. Только на следующий день он смог мне сказать, что моей мамы больше нет и сколько бы раз он не задавал мне вопрос о том, что я видела, куда ушла мама, и почему я оказалась на улице в метель — я не могла ответить. Каждый день я пыталась вспомнить, но безуспешно. Именно с того дня я каждый день лежала на том месте, смотрела в небо, но так и не смогла… Дни сменяли месяцы, месяцы годы. Мы не знали, где моя мама, кто её забрал или, возможно, ушла сама. Это подкосило нашу семью. Отец стал бояться потерять и меня, поэтому я была вынуждена перейти на домашнее обучение, все стали сторониться меня, тыкать пальцем и кидать в след: «Смотрите, брошенная бедняжка». Папа стал подозрительным, боялся оставлять меня одну, из-за этого его уволили с работы. Однако он всё равно заботился обо мне, находил подработки, обеспечивал репетиторов, сам помогал по учёбе. Я понимала, что я — самое ценное, что у него осталось. А он был самым ценным человеком для меня, мой маленький светлый мир.       Вы знаете, мне кажется, я была проклята. Люди, которых я любила — страдали. После ухода мамы, со мной рядом осталась лишь одна лучшая подруга Полина, которая старалась поддерживать меня несмотря ни на что. Она была моей ровесницей, но всегда казалась мне старше, опытнее. Иногда мне думалось, что это мама послала мне ее. Папа доверял только ей, мы могли проводить вместе столько времени, сколько хотели. Но спустя год, на мой 11-й день рождения, она погибла. Никто не знает, как это произошло, как мне сказали — она покончила с собой, прыгнула под поезд. Её тело было практически не опознать, только кулон, подаренный мной говорил о том, что это действительно она. Это новость была подобна смерти для меня. Как сейчас помню: воскресное утро, дождь отбивал барабанную дробь по крыше нашего дома, я сидела на подоконнике, который был прямо над моей кроватью, в наушниках любимые песни под настроение. Я вглядывалась в туман, который был весьма приятен сердцу, за столько лет он стал для меня таким привычным и родным, что солнце казалось мне чуждым. Я любила сидеть вот так, думать о своём, мечтать и грезить о беспредельном, в такие моменты одиночество казалось мне усладой. Была только я, единственная в этом мире, только в эти моменты я ощущала себя полноценной, единой с каждой частичкой себя, своими мыслями.       В дверь тихо постучали, я недовольно выпустила себя из оков размышлений о «великом», вынула наушник, в котором громко играла музыка, которую слышно чуть ли не на всю комнату, и повернулась в сторону отвлекающего звука. В тот момент отец показался мне каким-то не таким. Моё слабое недовольство сменилось лёгкой заинтересованностью, а затем и вовсе обеспокоенностью. Его глаза были наполнены грустью, он замялся около двери, тихо зашёл в комнату и, после тяжёлого вздоха, произнёс то, чего я бы никогда в жизни не хотела вновь услышать: «Её нашли, собирайся». Его голос эхом отозвался в моей голове, а музыка внезапно стала такой далёкой. Я поняла, что её нашли, но далеко не в целости и сохранности. Я до последнего надеялась на то, что это все чья-то злая шутка, но когда я увидела её тонкую руку, свисающую с кушетки, больше не смогла сдержать крик внутри себя. Кровь тонкими запекшимися линиями расчерчивала все её предплечье и кисть, а на запястье виднелась яркая отметина в виде синяка от пережатой на ней цепочки. От увиденного кровь стыла в венах, я понимала, что она уже мертва, что она больше никогда не посмотрит на меня осуждающе, больше никогда не даст дельный совет, больше никогда не улыбнётся своей фирменной улыбкой и не осветит мою комнату, ярче солнца. Она навсегда погасла, её огонь погас. Горячие слезы текли по моим щекам, я кричала, царапала руки, которые пытались оттащить меня от бездыханного тела подруги. Я металась, выкрикивала её имя, которое отравляло моё тело, будто яд. В конце концов, я рухнула на холодный кафель и просто плакала. Я выпускала всю свою боль, одиночество, пустота пожирали изнутри. Отцу пришлось вызывать скорую, врачи насильно вкололи мне успокоительное. На следующий день я проснулась в той же комнате, за окном лил дождь, клубился туман. Я потерла глаза, медленно приподнялась на локтях. Голова раскалывалась на сотни маленьких кусочков, что не давало собраться с мыслями. Я долго смотрела в стену, а потом перевела взгляд на прикроватную тумбу, где стоял бокал свежевыжатого сока, тост с шоколадным маслом и записка: «Бусинка, позвони мне, когда проснёшься, я волнуюсь. Твой папа». В этот момент пришло полноценное осознание того, что все это не было сном, Полли умерла, она больше никогда не откроет нагло мою дверь, не закидает меня одеждой и не вытащит на пикник на крыше, она покинула меня. Слезы снова навернулись на глаза, я закрыла лицо руками и дала волю чувствам. Ведь именно так она меня учила: «Не держи эмоции в себе, себе же хуже сделаешь», при этом укоризненно грозя пальцем, смешно сводя брови к носу, из-за чего на её переносите появлялись 2 маленькие складочки. Потом она садилась рядом, молча слушала меня, тихо хлопая по моему плечу и смотрела вдаль, с таким же серьёзным лицом, будто отправляла всю мою боль за горизонт.       Вы знаете, когда человек рядом с вами, живой и тёплый, вы никогда до конца не осознаете, насколько плохо и тяжело вам может быть без него. Мы никогда до конца не ценим его, думаем: «а, если он или она уйдёт, я справлюсь, подумаешь, перевернул ещё одну страницу своей истории». А что, если этот важный человек покинет этот мир, ты даже не успеешь моргнуть, не то, чтобы сказать что-то, а это уже произойдет. Мир с треском рвётся на части от осознания того, что ты больше никогда его не увидишь живым, хоть мельком, хоть среди толпы, пройдя мимо с гордо поднятой головой, будто не знаешь этого человека. Его больше нет, его стёрли, словно неудавшуюся картинку ластиком. Осознание приходит медленно, но когда оно настигнет пика, ты уже ничего не можешь сделать. Ты понимаешь, насколько для тебя был ценен этот человек, насколько родным, именно в этот момент тебя словно сносит огромный цунами. Грусть, глубокая печаль, раскаяние, вина, злость, но не на кого-то, а лишь на себя: за то, что не показывал всех своих чувств, за то, что мало поддерживал, за то, что мало слушал, за то, что не проводил с ним столько времени, сколько стоило бы. А затем… Затем лишь пустота.       Весь месяц я провела в четырех стенах своей комнаты, мир перестал существовать вокруг меня, всё стало бессмысленным, пустым. Кроме Полли у меня не было друзей, она была вторым, после отца лучиком солнца в моем мире. Меня разбили на множество осколков, а самостоятельно я была не в силах собрать себя заново. Отец старался больше проводить времени со мной, но сам прекрасно понимал, что ничем не может мне помочь. Он стал чаще отпрашиваться с работы, все вечера проводил со мной. Заставлял меня играть в настольные игры, готовить с ним ужин, разговаривать, проще говоря все, чтобы я не молчала и не уходила глубоко в себя. Перед сном он смотрел со мной старые глупые комедии до тех пор, пока я не засну, а затем аккуратно брал на руки и относил на второй этаж, в мою комнату. Утром меня всегда ждал готовый тёплый завтрак и записка, наполненная тёплой отцовской любовью.       Не помню, спустя какое время я начала слегка улыбаться, читая очередной клочок бумаги, на котором неровным почерком было написано: «Моя бусинка, ты у меня самая лучшая и сильная». «Нет, папуль, это ты у меня самый лучший и сильный» — говорила я, поднимаясь с кровати. Я понимала, что у него получилось вывести меня из океана отчаяния. Он помог мне снова дышать, скрепя сердце, но дышать. Я собирала свою душу по крупицам, осознавая, что дальше так продолжаться не может. Мне нужно быть сильной, не столько ради себя, сколько ради него.       Помню, как в тот день, я, наконец, сама вышла из своей комнаты, чтобы встретить его с работы. Я медленно оглядела его, когда он осторожно заходил домой. Он выглядел уставшим, осунувшимся, под глазами большие мешки под глазами, рубашка уже давно требовала ремонта, хотя даже нет, её давно пора бы выкинуть, судя по большому пятну от мазута с левой стороны. Отец застыл в дверях, держа в руках большой пакет с продуктами и смотрел на меня, чуть ли не с опаской. — Добро пожаловать домой, папа! Я пересилила себя, улыбнулась, как обычно и раскрыла руки, давая понять, что хочу его обнять. Он медленно подошёл ко мне и обнял, как прежде, но плечом я почувствовала его горячие слезы. Верно, прошло столько времени… Он сжимал меня все крепче, из-за чего я расхохоталась: — Папуль, задавишь же! — Точно, точно, прости, бусинка. Он быстро протёр глаза, видимо, не хотел, чтобы я его видела таким, отстранился, придерживая меня за плечи и улыбнулся. — Ну что — протянул он — пошли готовить ужин? Я бодро кивнула, выхватила пакет из его рук и двинулась к кухне.       В этот день, за ужином, я наконец-то смогла произнести имя Полли, заговорить о ней. Не без грусти в глазах, но я вспоминала все счастливые моменты, которые были связаны с ней. В тот вечер я говорила так много, будто сто лет не разговаривала. Мы обсуждали все, что приходило на ум, папа рассказал мне о новой работе, постоянной работе. Я, не скрывая, улыбки, говорила, что он у меня самый лучший, самый сильный из всех людей, которых встречала. Мы разговаривали до поздней ночи, не желая расходиться по своим комнатам. — Пап, не волнуйся больше обо мне так сильно, я преодолею это, как ты меня всегда учил. Я тихо улыбнулась, а после непроизвольной паузы добавила: — Я люблю тебя до луны и обратно, спокойной ночи. Когда я дошла до лестницы, ведущей на второй этаж, папа, очнувшись от забвения проговорил: — Я знаю, что ты сильная. Я тоже люблю тебя, спокойной ночи, бусинка. Тепло начало снова разгораться в моей груди, я увидела тусклый луч надежды, что все у нас будет хорошо.       Спустя какое-то время уговоров и моих аргументов, я все же убедила своего отца отпустить меня, наконец-то, в школу, не всегда же ему со мной находиться, тратя свое время, силы и деньги на моё обучение. Я знала, что он был не очень рад этому, но я все же вернулась в свой класс. Первые пару недель были кошмарными, чувствовала себя ярким пятном в серой массе, потому что каждый, кому не лень, старался ткнуть в меня пальцем и кинуть какую-нибудь колкость в мой адрес. Но это прекратилось, я не реагировала и в какой-то момент всем стало не интересно. Годы сменяли друг друга, я увлеклась астрономией, изучала все, до мельчайших подробностей, до позднего вечера находилась в библиотеке, из-за чего мой папа устраивал мне нравоучения о том, что негоже юной леди по тёмным улицам ходить. — Лучше бы нашла себе парня, а не книжки свои. Защитник бы был, а тут, как ты своими книжками себя защитить сможешь, если меня рядом не будет? — В смысле как? Легко и просто! Вот скажи, тебе когда-нибудь уголком книги в глаз прилетало? Мне нет, но бьюсь об заклад, что это эффективный способ избавиться хотя бы от одного глаза нападающего! Я поднимала вверх указательный палец, делала гордый вид, будто учительница старших классов и с хохотом убегала к себе в комнату. - Я жду тебя на ужин через 10 минут, не засиживайся! Впрочем, так и прошли мои прекрасные школьные годы, в книжках и нравоучениях. Пока все изучали тела противоположного пола, я все глубже погружалась в науку, что, как я считаю, помогло мне больше. Не могу сказать, что я была серой мышью и не интересовала противоположный пол. Все совсем иначе, внимания было предостаточно. Записки в шкафчике, цветы, попытки проводить меня до дома, фееричным было и то, что главный красавчик школы пригласил меня на выпускной вечер, аргументируя это тем, что я буду самой счастливой девушкой. Я медленно вскинула бровь, молча осмотрела его с ног до головы. — Ну раз уж ты так уверен в себе, разгадаешь загадку, будет тебе мой положительный ответ. Я прищурилась, не получив никакой реакции, хотела уже развернуться и уйти, как он соизволил недовольно промычать: — Давай свою загадку. Я мысленно потерла руки, словно замышляю какую-то пакость и медленно проговорила: — Марк Твен родился в 1835 году, когда в небе была видна эта комета, великая тайна для ученых того времени. Твен предсказал, что умрет в году, когда комета возвратится. И это предсказание сбылось: Марк Твен умер в 1910 году, когда эта комета вновь появилась на ночном небе. О какой комете идет речь? «Ну что, съел?» — пронеслось у меня в голове, я улыбнулась, пожала плечами и двинулась к выходу. В день выпускного я в очередной раз засиделась над книжками, когда папа ворвался в мою комнату с криками: — Ты же опоздаешь, бусинка! Пора собираться! — Ну пааап — протянула я, - у меня нет желания, может быть лучше фильм посмотрим? — Так, какой фильм, я тебе платье даже купил! Не разочаровывай отца, одевайся, прихорашивайся и выходи! Мои глаза округлились, то-ли от того, что мой папа позволил себе такую роскошь, то-ли от того, что теперь не отвертеться. Увы, но решение было принято, и никак не в мою сторону. Но все же, платье было идеальным: ткань — мягкий чёрный бархат, открытые плечи, длинный рукав и юбка солнцем, ничего лишнего, без вычурностей. Все, как мне нравилось, но стоило оно поди не мало. — Ах, папа, чего же стоило тебе купить такое? — сказала я себе, глядя в зеркало. Я подобрала тонкие длинные серебряные серёжки и цепочку, что шли одним комплектом. В маленький клатч, который сверху украшал большой круглый замок в виде луны, положила самое необходимое и ещё раз остановилась возле зеркала. Темно-каштановые волосы кудрями легли на плечи, платье, что сидело так, будто на меня шили, подчеркивало линию талии, а серебристые лодочки на шпильке ярко дополнили образ и сделали его более чем полноценным. «Не часто же я выглядела так, не побоюсь этого слова, красиво. Может быть и стоило бы… Да нет, чушь какая-то.» Я отмахнулась от странных мыслей, что лезли в голову и только двинулась к лестнице, как услышала как кто-то с улицы кричит: — Комета Галлея! Мои глаза расширились и я дернулась к окну. Внизу стоял он, тот самый красавчик школы, которого все звали на американский манер: Ник. — Ник! Что ты здесь делаешь? Хватит кричать так, будто тебя режут живьём. Я сейчас спущусь. Я закрыла окно, развернулась на каблуках и быстрым шагом направилась вниз. Прощание с отцом длилось будто вечность, столько комплиментов от него я честно говоря не слышала. Обняв его, я поспешила к двери и распахнула её…