Выход I

Выход I. Я шёл вниз по улице, возвращался, наверно. А за мной наблюдала чума города. Каменная кладка тротуара резонировала под ногами и блики фонарей ласково ложились на носы моих кроссовок. А в голове стучало: «Я сплю». И орать хотелось от безысходности. -Лагуз… Ансуз… Совелу… Теиваз… Лисий лай скользнул. Я слышал, чувствовал, что в этот раз всё по-другому. Фонарные столбы частоколом уходят в небо, царапая бездонное побоище огненных статей журналов, и лился вязкий вечер через край кофейной кружки. Музыка где-то далеко, а меня там уже и нет. -Дагаз… Райдо… Ехваз… Ансуз… Манназ… Ехваз… Райдо… А затем был пустынный ветер. Срывая сладость, он обнажал скелетные штыки цивилизации. Зачем? «Мы, может, и встретимся ещё», - шептала мне реальность. Пустыня в горизонт, темна, темна, бесцветна снова, снова ветер, вой, лай, звук режет слух. Шерсть на загривке встала дыбом, пасть оскалена. Загнанное, забранное, мечется, а выхода нет. И прорастают голыми ветвями пустоты такие тихие, послушные, еле живые. Сыплется сквозь пальцы едкий песок, вдали мерцает буй. Буй. Его качают волны, затягивает серый воздух, кость хрустит и ломится под жестью. Улица клоками распадается, её то смывает чёрной водой, то сдувает песчинками, сквозь гул голоса… И вдруг я ощутил то самое, что осталось. Сырость и мхи, буйство звездного неба, пряное, долгое. Что-то замаячило перед глазами, затем на слуху. Я решительно не понимал, как я оказался в лесу? - Эй, парень! Слышишь? Стали проступать силуэты деревьев. Взмах, люди, факела. - Давай бросим его. Давай отравим: пусть не мучается и спокойно отойдет к предкам. Ради всех святых, Хагалаз, оставь его! Авось он чумной! Или дух заблудший, или ходячий! - Да помолчи же ты! – обращаясь к ворчливому старику. Морщинистому, рябому, в меховом капюшоне до самых серых глаз, - Я сам ходячий. - Под твоё слово. - Под моё, - вторил, – Парень, слышишь? Я протянул руку на голос и смазанные черты. Кивнул, да, слышу, конечно. Тебя не услышишь!... Просто сон… Но явь. Млечная, в осколках. А через рваную дыру течет реальность. - Ансуз, он слышит! Он в сознании! Он слышит... Ты же слышишь, парень? Я кивнул. Да, я слышу тебя. И ты, и этот лес, и это пряное небо – вы все настоящие, подлинные. Огромный бездонный зрачок смотрел на меня в обрамлении сочной зелени, почти без ресниц, старая потёртая шляпа, снежные волосы, тонкие обветренные губы и что-то живо трепещущее в темноте. - Погрузите его в телегу и к старейшинам! Мы с Ансузом сами закончим обход!... И удар по голове. Должно быть, сероглазый, в меховом капюшоне, огрел меня своим посохом. Так или иначе, я снова потерял сознание. Я снова погрузился в очередную слоистую кашу реальностей, мир сна, где всё переплетается и дрожит. Холодное, ощетинившееся, но беззлобное. Скалится и рычит из-за спины, смотрит в упор, а взгляд тихий такой, разъедающий. И приближается из глубины… Ближе… - Теиваз! – пронеслось у самого моего уха и я вздрогнул. Знакомый голос звал, кажется. Да это же тот парень, что разбудил меня в лесу. Живой, как дыхание, и всё в нем беспокойно: взъерошенные волосы, ленты, шнурки и бусины, шрамы, ветер, лес, ранее утро, дорога, скользнула стрела из колчана… «Я здесь, я слышу тебя! Что происходит? Где я теперь!? Кто я теперь?» - чуть не орал ему я, но голос… Моего голоса не было. Я обхватил своё горло двумя руками, попробовал крикнуть, но ничего не услышал. - Ты немой что ли? Я помотал головой. Я мутно знаю, кто я, но я не нем, это абсолютно точно. - Ну, что же… Случается. Старейшины дали тебе имя, Теиваз, они впускают тебя в наш лес – это сейчас главное. Ты заблудился во снах и тебе некуда больше идти. Оставайся с нами. Я кивнул. Конечно, я останусь с вами! Что мне ещё остаётся? Заблудился среди снов, среди звезд, среди имен. Теперь Теиваз. - Меня зовут Хагалаз. И я такой же, как ты, - он говорил мне это доверительным шёпотом, как тайну древнему другу, - Ты не бойся, я тебя не брошу. И Ансуза не бойся, он сам от тебя в ужасе, вот и бесится. Мы с тобой – мечтатели. Я поручился за тебя, так что мне и вести тебя в вертеп. Пойдём завтра, с восходом. Солнце здесь встаёт поздно, так что лес успеет к тебе привыкнуть. Я и половины не понимал из того, что говорил мне Хагалаз. У него были ещё какие-то сумеречные заботы и он ушёл. Сказал напоследок, что мне лучше бы переодеться и, если я только захочу сам, выходить к вечернему костру. Там будет местная еда, а чтобы лес и его обитатели приняли меня в конечном счёте – мне нужно есть и пить. А ещё научиться думать по-новому как-то, но пока не время. И пахнуть, желательно, тоже, как они. Этот шорох жизни, сын осенних утр, оставил меня одного в мягком, рассеянном свете закатывающегося солнца. В маленькой палатке, обтянутой тончайшей, светящейся кожей неведомого мертвеца. И я завернулся в пуховое, мягкое, как облако, одеяло, прямо на земле, и уснул мгновенно, но спал недолго и лихорадочно. А открыв глаза, нашёл себя в хрустальной прохладе лесной ночи. За занавесью входа неясные тени и языки света устроили вакханалию, и мне захотелось узнать, что же там происходит. Я поднялся с трудом, боль обхватила всё моё тело сотнями костлявых пальцев, но к третьему шагу почти отступила. Я выглянул. В центре поляны полыхал огромный костёр, в два человеческих роста, вокруг него собрались обитатели леса, о которых говорил Хагалаз, грелись, ели, пили, пели, вели разговоры, и всё это под огромным, тающим, звёздно-пряным небом. Пряным. Прямо так, как был, я вышел из палатки и подсел у костра к этим ряженым. В своих рваных кроссовках, обляпанной майке и в джинсах, протёртых до волокон. Мой вид никого не смутил. Кто-то тут же ловко всучил мне здоровую, на пол литра кружку, заполненную дымным, тяжёлым напитком. В его густой черноте блестели капли солнечного света, распадаясь в грандиозном танце, разрушаясь, как маленькие цивилизации. Это был кофе с мёдом. Они пили кофе с мёдом и только за это я уже всецело доверял чужакам странно-живого «племени». По кругу передавали подносы и я выудил с одного зажаренный до золотистой корочки шматок теста, перекрученный, хрустящий и сладкий. Из гомона вокруг я узнал, что это «Хворост». И я сидел там, с ними, не как чужак, а как один из них. Я жевал свой хворост, пил свой насыщенно-чудесный кофе и жадно прислушивался, цепляясь за каждый разговор, донёсшийся до моих ушей. «…Прошлой ночью, да. Они нашли его спящим, прямо посреди леса, - вещал плотный, высокий и смуглый индеец, на плече которого важно чистила пёрышки жёлтая канарейка, - Нет-нет, он спал! Да провалиться мне на месте, если это не сноходец! Представляешь, сноходец…» «…Зверя Хагалаза видали!? Вот я видал, всего-то раз, но хватило… Не пойми что! То ли волк, то ли не волк, а сплошь чернющий, злобный, скалится…» «…Да, ночи тёмные…» «…Нора… Кролик…» Сытость и тепло огня, в конечном счёте, погрузили меня на дно дремоты, сквозь сплетения слов и историй скользнул лисий лай. Дрогнув, тёмные деревья без листвы, без жизни, стали закрывать мне небо… А за ними бродило немое и чёрное. Оно смотрело в упор, не мигая. Я слышал, что кто-то зовёт меня, я хотел бежать на голос, но оно не хотело. Оно скиталось в потёмках. Это Зверь. - Теиваз! Я открыл глаза и узнал, что сквозь сон звал меня и тряс за плечи Хагалаз. Мне захотелось рассказать ему о Звере из моих лихорадочных снов, как он преследует меня и не говорит, зачем, но я по-прежнему был без голоса. А потом я вдруг понял, что Зверь живёт и в нём тоже, в Хагалазе. В его глазах. За его спиной. Он сел рядом и откуда-то у него в руках возникла кружка тоже. А пока я соображал – моя вновь наполнилась. И мы пили горячий кофе и слушали этот вечер. К костру стекалось всё больше людей, птиц и животных, все были тёплые и серьёзные, как положено в племени.