Начало конца и конец начала. Часть 1

В последнее время мир вокруг неё такой странный… Закрывая уши, может слышать очень хорошо даже то, что происходит на улице за закрытым окном. Вот как сейчас: матушка вышла в сад и аккуратно срезает цветы для изготовления лекарств и чаёв. Даже в своей комнате чувствует едва уловимый запах ромашек и валерианы. Спустится вниз — сойдёт с ума от безумной феерии запахов, что тут же ударит ей в лицо, хотя в корзинке мамы нет ничего с сильным запахом, так отчего же это всё? Вставать не хочется, комната — единственное безопасное место, где нет этого страшного взрыва ароматов, от которых жутко болит голова. Чёрт. Но ничего не поделаешь — надо выходить из постели. Маменька Ванесса наверняка будет сетовать на непутевую дочь, которая опять заспалась до позднего утра.  — Блум? — произносит мама после того, как вошла в дом с целой корзинкой целебных трав, запах которых тут же разнесся по деревенскому домишке и проник тонким шлейфом в комнату дочери. Девушка резко закрыла нос одеялом. Это невыносимо — ароматы резко бьют в голову, заставляя жуткую боль растекаться по всему затылку. Свет из зашторенного окна еле пробивается сквозь зазора между шторами, но всё равно кажется таким ярким, ослепляющим. Блум закрывается одеялом полностью, только губы торчат.  — Ты проснулась, Блум? — Ей не нужно было кричать, чтобы Блум её услышала, оттого матушка и говорит как обычно, стоя на первом этаже их домишки. Сверху постучали три раза. Кажется, это была пятка. Женщина вздыхает, ставит корзинку на тумбу, распределяет травы по полочкам, коробочкам и ящичкам. Она — деревенский лекарь, и в это тяжёлое время заказов на лекарства очень много: то тролль напал на крестьянку на посевах, то внезапная хворь после встречи с ведьмой нападёт. Жизнь с деревне с тех пор, как началась долгая (кажется, вечная) битва за Магикс, стала в несколько раз тяжелей. Почти не приходят странствующие чародеи, а те, которые приходят, требуют за свои услуги ужасно большие суммы для простого народа. Чтобы расплатиться с магом, многие продают свою скотину, а некоторые и вовсе остаются у разбитого корыта, и не факт, что чародей правда поможет — существуют и просто корыстные люди, которые делают вид, что умеют делать чудеса. Они так, простые шарлатаны, ищущие наживы, а глупый, несмыслящий в чародействе скотовод или земледелец — идеальная цель. А народ сидит, страдает, проливает горькие слезы, не понимая, за что на его плечи такая тяжёлая ноша… Раньше Ванесса была обычной цветочницей, а из целебного делала только бодрящие и успокаивающие чаи и отвары, да благовония для улучшения самочувствия домашних. Но новые реалии заставляют к ним приспосабливаться, и женщине ничего не оставалось, кроме как начать варить лекарства. Знания того, для чего нужно то или иное растение, у неё были, так что и страха перед своей новой ролью как такового не было. Ах, но только вот один нюанс… Кто же вылечит милую Блум?  — Доброе утро… Тихий, с лёгкой хрипцой после долгого сна голос дочери заставляет Ванессу подсуетиться, растирая душицу. Неужто она так долго возилась с лекарством? Или…  — Я сниму, матушка, отдохните, — Блум хватает мать за плечи, когда та ринулась к кипящей воде, целует губами чужой холодный от пота лоб и достает из печи чайник. Ванесса виновато глядит на дочь, закрывая глаза ладонями. Даже несмотря на то, что голова наверняка трещит по швам из-за жуткой мигрени, её маленький цветочек стоит здесь, пытаясь успокоить и остепенить. Сердце ёкает. Она слишком самоотверженная. Она станет хорошим человеком, без сомнения.  — Боже, боже правый, я ничего не успеваю… Прошу, прости меня, прости…  — Матушка, ну матушка, что Вы так себя корите! — Блум ставит чайник на чугунную кованную подставку и обнимает мать, гладя по спине. — Полно Вам, маменька, полно… Ну отдохните Вы, не загоняйте себя!.. Девушка усаживает Ванессу на стул, а та сопротивлялась, даже встать пыталась, но дочь была непреклонна: зыркнула серьёзно, да руки на пояс поставила.  — Если уж так хотите работать, матушка, так работайте сидя! Спину ещё надорвете, здоровье испортите! Что же Вы так себя не любите? В Вас ещё нуждаются, маменька, нуждаются! Мать устало кивает, соглашаясь с каждым словом дочери, и тянется к полотенцу, чтобы вытереть пот со лба и лица. Блум молча протягивает его, тяжело вздыхая. Каждый день одно и то же. Как бы она не старалась донести до маменьки, что ей стоит стоит больше заботиться о себе, она не слушает. Но Блум её не винит. Она понимает, что по-другому она не может. Главный кормилец семейства сейчас далеко-далеко, на фронте… и неизвестно, когда вернётся и вернётся ли он домой вообще. Страшно от одной только мысли, что в один прекрасный день, пока они с мамой тут, ожидают отца, придёт неутешительная весть… Матушка тут же зачахнет, в одночасье умерев вместе с мужем, и тогда Блум будет бессильна — маменька безумно любит папеньку. Дальше утро пошло по своему обыденному сценарию: мать таки приготовила успокаивающий горячий отвар для дочери из сушёной ромашки, валерианы, душицы и свежей мяты, который был выпит почти моментально (кажется, Блум совсем не замечает, как кипяток адски обжигает глотку), обострённые чувства девушки успокоились, притупились и пришли в относительную норму, и дальше она смогла заниматься рутинной работой по дому: уборкой, готовкой, стиркой. Это день обычной крестьянской девушки в деревушке под Солярией, ничего более. Хотя, одна особенность была — Блум после полудня, где-то приблизительно в три часа дня, с полной корзинкой маленьких мешочков с разнообразными наборами целебных трав, одним почти пустым кошельком и старым отцовским кинжалом, взятым на всякий случай, уходит из дому в соседние близлежащие деревни, чтобы продать все свежие и засушенные травяные сборы. Блум помнит, как когда-то в этой корзине они с матушкой на торговлю несли самодельные букеты. Эх, было время… Тогда было спокойно, тихо. А сейчас и не знаешь, что ожидать от завтрашнего дня. Остаётся только молиться, чтобы всё было хорошо. Как обычно это и бывает, Блум выходит из дома, повесив на старый кожаный пояс кошель и небольшие кинжальные ножны с оружием. Она три раза целует в щёки мать и уходит, направляясь к выезду из деревни, в березовую рощицу, где уже выйдет в чистое поле. Через неё до деревни дойти проще, около четверти часа неспеша пешком, если не встретить попутный воз. А вот, к слову, и телега с крепким белым конём, которую ведёт купчиха-перевозщица из деревни к северу отсюда. Обычно она привозила солёную рыбу и льняные рубахи и сарафаны, иногда экзотические фрукты из столицы и дешёвые мечи. А сейчас же эта грузная маленькая женщина тяжело вздыхает, грубо дёргает поводья и чуть не плачет — жеребец её встал как вкопанный и в лес идти не хочет, громко фырча и стуча грозно передними копытами.  — Ишь ты, скотина треклятая! — возмущалась купчиха, топая ногой по дереву повозки под сапогами. — Чего удумала, животина тупая! Езжай давай! Езжай! — И она вновь грубо хлестает белёсые лошадиные бока в надежде, что конь остепенится и поедет дальше. И вновь неудача. Похоже, случилось что-то и вправду серьёзное.  — Не горячитесь так сильно, барыня-с! — подходя к купеческому возу, произносит Блум и гладит обеспокоенного жеребца по переносице, перед этим давая понюхать ему ладонь. — Авось чего и вправду серьёзное случилось, а вы на животину ругаетесь-с. Они же опасность чуят, а Вы так-с… Женщина лишь раздражённо фыркает, бросая поводья после чужих слов. Наружности она была не самой приятной: нос широкий и крючком, глазки маленькие и невзрачные, а губы по-нелепому большие. Говорила она басом, так ещё и очень громко. Блум казалось, что её слышит вся деревня, да и конь боится ехать с ней. Нежели из-за какой-то опасности, но девушка чувствовала всем своим нутром — что-то тут точно неладно, животное беспокоится не просто так. Пахнет как-то странно, а из леса причудливый шум доносится. Нужно сконцентрироваться, а для этого стоит попросить купчиху, которая громко возмущается себе под нос, успокоиться.  — Барыня, о барыня! Прошу Вас, остепенитесь, помолчите минутку-с! — умоляет Блум, целуя пухлую руку женщины и прислоняясь к ней горячим лбом. — Дайте прислушаться, дайте разобраться сейчас хоть чуть-чуть, отчего же Ваш конь так беспокоится. Купчиха послушно замолчала, даже не фырча и не возмущаясь. Наверняка осозновала, что от этого напрямую зависит её прибыль. Как там в купеческих кругах говорят.? Кажется, как-то так: «Время — деньги». Блум, в свою очередь, помочь не против, совершенно не против. Тем более, им по пути. Девушка концентрируется. Ей кажется, что теперь она и природа вокруг — одно единое целое. Блум слышит рокот маленького жучка в траве, пение птиц, журчание ручейка и… Стоп. Она определённо слышит бой. Расстановка сил неравная. С одной стороны — один большой тролль, несколько гоблинов. Девушку очень сильно смущает факт того, что тролль… говорит? Говорит с оппоненткой. Она совершенно одна, почти выдохлась, на пороге поражения. Человек. Волшебница! Наверняка сдерживает монстров, чтобы те не зашли в деревню!  — Барыня, у Вас есть меч? — с поразительной решимостью произносит Блум, протягивая кошель. — Тут-с пять серебряников и пятнадцать медняков. Мне подойдёт-с даже самый плохой, только слёзно прошу — дайте! Женщина отворачивается от протянутого кошелька и слезает с повозки, обходит её и из-за бочки с засоленной рыбой достаёт старенький меч, который давно никто не покупает по неизвестной причине. Оттого, как долго этот клинок колесил по деревням, металлическая рукоятка уже покрылась ржавыми узорами коррозии.  — Где это видано, шоб деревенская девка мечом как мужик махала? — сетует купчиха, причмокивая и протягивая меч, завернутый в большую плотную тряпку. — Ну раз уж нужен, то бери этот, бесплатно и безвозмездно. Заплатишь мне за него тем, что разберёшься в этой чёртовщине. Блум принимает меч от женщины, делая небольшой поклон в знак благодарности и отдавая корзинку на хранение. Она освобождает лезвие от ткани, мимолетно взглянув на своё отражение в стали. Оттуда глядит конопатое смуглое лицо с аккуратным носом, тонкими губами, добрыми, полными решимостью голубыми глазами и пышной копной огненно-рыжих волос, которые заплетены в тугую косу и затянуты голубой лентой. И почему-то хозяйке отражения кажется, что что-то в её лице переменилось, как только начался её странный недуг, но понять это изменение она не может сколько ни пытайся. Довольно ненужных мыслей! Надо идти в лес! Набрав полную грудь воздуха и схватив проржавевшую рукоять меча, рыжевласая девушка уходит в чашу рощицы. Отовсюду доносятся запахи листвы, спелой земляники, древесный коры и крови. Если не смотреть под ноги, то по неосторожности можно наступить на мёртвую гоблинскую тушку. Хотя на гоблина это мало чем похоже — это скорее маленький тёмно-красный чёрт с когтистыми и большими передними лапами и острыми вампирскими клыками. Даже страшно с таким существом встретиться: если укусит за ногу, то достанет до самой кости. Об этом даже думать было тошно, да и времени беспокоиться мало. Красные черти вылезают прямо из-за кустов и полых брёвен. Их всего вышло около трёх, но и этого количества было достаточно, чтобы оставить Блум в меньшинстве. — Ах вы!.. С первым она разбирается легко: рассекла его тушу мечом, вспарывая брюхо, отчего всё его мерзкое нутро выпало наружу, окрашивая мягкую травку в кроваво-красный. Учуяв запах крови первого, жёлтые глаза чертей наливаются звериной яростью. Второй кидается на девичьи худые ноги, пытаясь вцепиться в ножную икру, но Блум вовремя отскакивает, из-за чего черт падает на землю вниз мордой, и девушка наступает на него и сдавливает хрупкую маленькую шею, душа его. Третий в это же время прыгает на плечо Блум и кусает прямо ниже ключицы. Девушка взвыла, дрожащими руками доставая из ножен кинжал, который впоследствии она всадила в черепушку чёртика на плече. Тот ослабил хватку, и Блум, убрав кинжал в ножны, за шкирку выбросила мёртвое тело подальше в траву. Остался последний, под её ногой, который, задыхаясь, умудрился перевернуться и вцепиться в кожу, раздирая её до самого мяса. Девушка охватила меч в руках крепче и также, как и предыдущему, вонзила лезвие прямо в голову. Чёрт перестал шевелиться моментально. Отлично, можно продолжить путь. Блум не помнит, сколько она пробиралась к опушке рощи, но точно знала, что идёт правильно, прямо на звуки битвы. По пути ей попалось ещё, кажется, четыре тёмно-красных мерзких чёрта, но, благо, каждый в одиночку, что позволило разобраться с ними безо всякого труда. Хотя, признаться честно, каждая стычка жутко выматывала, оставляла новые ноющие и кровоточащие раны. Блум упадёт без сознания, если получит ещё хоть немного. Разумом она это прекрасно понимала, хотя тело, движимое пылающей странной решимостью, шло дальше, превозмогая всякую боль. Блум не привыкла отступать. И её терпение было вознаграждено — она подоспела вовремя. Перед глазами неутешительная картина: златовласая израненная и измотанная девушка в боевом оранжевом одеянии мага Солярии (о чём свидетельствовал герб на неё плаще за спиной) отбивалась при помощи скипетра, кажется, от десятка таких тварей, а поодаль, в тени деревьев, стоял огромный тролль... нет, огр в крестьянской комбинезоне, ухмыляясь и тихо злобно хихикая. — Не устала ещё, принцесска? — презрительно бросает он, наблюдая за боем, который златовласка почти проиграла. — Я позволю тебе ещё поиграться, но всё равно я получу то, чего хотят мои хозяева, — Огр протягивает свой толстый мясистый палец с грязным ногтем, указывая на оружие. — Отдай скипетр, и это всё закончится... — Я лучше сдохну, чем добровольно сдамся! — громко заявляет солярийская волшебница и, поднимая верхушку скипетра в виде солнца, произносит: — Солнечный взрыв! Нижняя тупая часть её оружия ударяет землю, и из центра солнечного круга скипетра, из большого блестящего камня, начал струиться яркий свет, заполнивщий всю опушку. Это длилось несколько мгновений, хотя, как показалось огру, это была целая вечность. Как только свет исчез, всё поле битвы было усеяно обожжёнными мёртвыми тушками чертей. Златовласая девушка еле держится на ногах. Здоровяк взвыл. — Это твой козырь, принцесса?! — вопит он, выходя из тени и тяжело дыша, как разъярённое дикое животное. — Достаточно этих игр! Схватите е- — Отойди от неё, мерзкий огр! — донесся боевой клич сзади здоровяка, и под бок этот «кто-то» засадил меч. Огр закричал, завопил, зарычал от боли, обернулся и увидел рыжую, конопатую и смуглолицую крестьянку, белая рубашка и голубой сарафан которой были залиты кровью от ран и убитых врагов. Это была Блум. — Ах ты маленькая сука! — цедит сквозь боль он, вытаскивая меч из-под ребра и выкидывая его в далёкие кусты. — Схватите принцессу, а этой я займусь сам. Златовласку со всех сторон окружили с десяток тёмно-красных чертей, которые схватили её и и вцепились в аристократически бледную кожу когтями и клыками, не давая девушке пошевелиться. Огр, чей рост был раза в три–четыре больше невысокой Блум, за пару шагов, сотрясающих землю, нагоняет рыжую нахалку, хватая её за тонкую талию и сжимая в своих лапах. — Посмотрим, насколько твои косточки крепкие, сука. Для Блум это был конец. Ей и этой девушке не выбраться из этой западни, они проиграли. Блум умрёт от множественных переломов костей, а солярийская волшебница, возможно, тоже из-за большой кровопотери, но этому огру может прийти в голову всё что угодно. От одной мысли, как этот здоровяк может надругаться над этой бедолагой, сердце сжимается, а зубы от ярости заскрипели. Что-то внутри забурлило в ней с новой силой, наполняя недюжинной решимостью перевернуть ход этого сражения. Блум чувствует, что что-то в ней неведомое и новое проснулось, готовое выйти наружу и обрушить праведный гнев на врагов. — Э-эй, чертовка, т-ты почему вдруг т-такая горяч-чая стала?! — дрожа, спрашивает огр, ослабляя хватку. Девушка в его руке заискрилась, а рыжая копна волос, кажется, стала походить на огонь. Она открывает глаза, и здоровяк ужасается, взглянув в них. Он хотел отпустить её, но было поздно — вновь опушку озаряет яркий свет, в котором заживо сгорели черти, держащие златовласую девушку, подгорела трава, древесина и листва, а огр в ужасе бежал, получая страшные ожоги на лице и теле и истерически вопя от боли и ужаса, перед этим бросив странную девицу на землю. Блум падает, и свет, нет, сила, исходящая из неё, стихает, а сама девушка впадает в беспамятсво, напоследок взглянув на ясное летнее небо.