start

минхо заваливается домой — весь продрогший даже в застегнутой серой кожанке — только под самое утро, когда сеул, ярким рассветным солнцем в незашторенное окно и редкими прохожими — только просыпается. закрывая за собой дверь, минхо слышит в другой комнате приглушенный и гулкий в тишине шум и, не успев еще даже снять тяжелую обувь, перед собой видит подбегающего ближе суни, что тут же лезет гладиться к ногам, настырно тычется мордочкой и только после этого поднимает большие глаза к минхо — хочется лечь с ним прямо в коридоре и заснуть примерно на вечность. минхо, скинув кожанку, гладит его рыжую — рассветное небо с вкрапинками белых пушистых облаков — спинку обеими руками; встав на колени, он тут же тихо шипит от боли. дори выходит из кухни следом, подходит вплотную и тихо мурчит, когда минхо поднимается и первым делом, еле переставляя ноги, плетется на кухню и рассыпает по трем одинаковым мискам кошачий корм, пропуская момент, когда дуни присоединяется к ним, мимолетно касаясь ноги минхо только хвостом. присесть бы покурить прямо здесь, растекаясь по заставленному чуть не сухими цветами подоконнику, наблюдая за счастливыми кошками в тишине, нарушаемой только монотонным ломким и хрустящим звуком, но минхо только вздыхает поглубже и, надев домашние тапочки, выходит обратно на лестничную клетку. — хён, — голос за спиной знакомый — минхо вздыхает едва не облегченно — целый один нормальный человек за ночь — отводить взгляд и жмуриться при взгляде на него не хочется. — сынмин, утра, — сынмин улыбается для себя привычно расслабленно, облегчающе — для минхо, — не торопишься? — и кивает на чуть приоткрытое деревянное окно, прямо рядом с мусоропроводом. от искусственно-приторного арбузного запаха сигарет сынмина минхо совсем слегка воротит, но он только открывает окно пошире, чуть не сбив пепельницу, которой служит притащенная кем-то высокая банка из-под кофе, почти доверху уже заполненная окурками. ледяной ветер снова забирается минхо под водолазку, но, вдыхая полной грудью — свежий и колючий — минхо чувствует запах свободы — привычный по-утреннему и долгожданный до боли под ребрами — ощутимый и родной. сынмин ежится от очередного холодного порыва и кутается в шарф — он совсем немного похож на полярника или пингвина, за которым полярник — в лице минхо — ведет наблюдение; минхо не представляет, как у сынмина получается заставить себя вылезти из теплой постели дома и выбросить себя в такую погоду — на растерзание рано наступившей осени и первых холодов. — хён, — сынмин докуривает первый и торопливо тушит сигарету о стенку пепельницы, — хорошего дня. минхо кивает ему на прощание, улыбается — вымученно и через силу, сынмин не заметить не может, но уходит молча, пролет лестницы преодолевая быстро, оставляя минхо стоять с дотлевающей сигаретой, сонным взглядом уставившись на только-только заливающееся ярко-рыжим всполохом сеульское небо. докурить поскорее и вернуться домой, свернуться клубочком рядом с кошками — а, ой — и вырубиться хотя бы до обеда — минхо хочет до ничтожности мало, хочет домой, даже стоя метрах в пяти от своей двери, стоя в одной из уходящих ввысь многоэтажек города, куда так, так хотел попасть. заперев дверь, минхо путается ногами в суни и дуни, тихо следующими за ним по пятам из комнаты в ванную и обратно, смотрящими — он уверен, он смотрит на них точно так же — большими блестящими глазами с любовью и желанием заснуть где-нибудь прямо тут, главное, чтобы рядом, вплотную, без возможности перевернуться со спины на бок, боясь побеспокоить драгоценный чужой сон. звонок чана будит его после полудня — суни издает недовольный кошачий звук, когда минхо приходится тянуться за телефоном, мягко убирая его со своего предплечья — затекшая рука слушается еле-еле, а открыть глаза и встретиться лицом к лицу со жгучим солнцем, сквозь тонкие светлые шторы тянущемся прямо к нему, минхо не может и проводит по экрану телефона почти вслепую, а вместо приветствия он глухо мычит в трубку и еле слышно кашляет — но чан слышит: — ты заболел? — его голос почти тонет в шуме на заднем плане, — хотел позвать тебя в кафе, у меня окно. не то, в которое минхо так старательно отговаривает себя выйти — а жаль. — когда? — намеренно игнорируя один из вопросов, он таки открывает глаза и тут же морщится — от громкого голоса чана, перекрикивающего толпу, тоже. — через полчаса около моего университета, — шум отдаляется, и минхо, кроме гулких шагов по асфальту, слышит гуляющий подслушивающий их разговор ветер, — я заскочу домой и буду ждать тебя. — ладно, — минхо кивает самому себе и устроившейся на груди дори, со вздохом все же продолжает: — я не заболел, — и отключается. суни и дуни оказываются в ногах, засыпая заново — минхо им завидует, осторожно кладет руку на дори, одним большим пальцем поглаживая гладкую мягкую шерсть, так и зависает, вслушиваясь в мерное потрескивающее местами мурчание, похожее на звук догорающего костра. минхо бы обжегся. дори преследует его до ванной, внимательно смотрит на стертые раскрасневшиеся и с мелкими ссадинами колени — минхо кажется — с немым пониманием, и наклонившись, ластится к дори так, будто совсем не он ее гладит, но тепло ищет точно да, он. минхо познакомился с чаном уже после переезда в сеул, после судорожных поисков работы и хореографа дешевле некуда, а после — некуда дороже. кафе у университа переливается пастельными цветами у чана где-то за спиной — он стоит, закутавшись в шарф почти по самые глаза, всматриваясь вдаль, но замечая минхо только после того, как он подходит почти в упор — улыбается на приветствие и переступает от холода с ноги на ногу — минхо от одного его вида становится холоднее тоже, хотя под кожанкой теплый свитер (кажется, почти весь в кошачьей шерсти). — не хочу кимчи, — минхо морщится, одну за одной пролистывая страницы меню, краем глаза замечая, как у кого-то на улице ветром сносит зонтик. — а что ты хочешь? — чан, чуть улыбаясь, смотрит выжидающе — так, что минхо хочет провалиться сквозь землю. — заказывай первый, — и откладывает меню от себя, отводя взгляд от глаз чана — страшно утонуть. у минхо есть деньги, а у чана есть неизменная безгранично титаническая любовь, встающая не поперек горла, но сделать вдох мешающая — не чувство удушья, но; но чан не торопится звать официанта, отвлекается, как минхо с минуту назад, на вид за большим окном, по периметру завешанным тусклой однотонной гирляндой. к коже неприятно — но настолько знакомо, что тошно — липнет за себя неловкость — чан позвал его пообедать, но так и не обедает, вместо этого с завидным вниманием всматриваясь в разноцветных прохожих. изнутри скребет и снова щемит, минхо сильно жмурится и едва заметно глубоко вздыхает, проводя рукой по гладкой поверхности светлого деревянного стола до своего телефона, надеясь напомнить чану, что у него совсем скоро пара — ухищряться подобным образом каждый раз по-новому очевидно и глупо — чан далеко не дурак, но его навязчиво титаническая любовь такая не просто так. вместо того, чтобы посмотреть время, минхо отвечает на звонок — с облегчением приветствует хёнджина и снова отводит взгляд от тоскливого лица чана в зал, пересчитывает барные стулья и соглашается доехать до студии прямо сейчас так, будто он совсем не занят. минхо сбегает, как от пожара или страшно заразной болезни, путается в словах, объясняясь с чаном, и кожанку накидывает уже на улице — ему почти стыдно быстрым шагом мимо окна, не замечая чана — делая вид, что — проходить мимо. минхо сбегает и дышит полной грудью, тут же замерзая, но чувствуя уже знакомую — обычно только на рассвете — свободу, которую сеул дает каждый раз, как он просит, остается только вырвать ее зубами из тонких рук высоток и обжигающего холодом ветра. балетная студия хёнджина почти в центре, в час пик минхо добирается до нее на полчаса дольше, пропитавшись насквозь, кажется, навязчивым и леденящим запахом метро. руки в карманах — и весь минхо в кожанке и тонких летних джинсах — совсем не согреваются, и почти горячее тепло студии ощущается как оазис в пустыне наоборот — гроб, гроб, кладбище, только холод, холод, тепло. если бы не хёнджин, минхо бы не пустили дальше охраны и гардеробной, совмещенной с залом ожидания, но еще не переодевшийся и растрепанный он встречает его и машет сотрудникам со знанием — будто так и должно быть. — ты знаешь, что чонин-а к нам заходил? — хёнджин убирает прилипшие к мокрому лбу светлые волосы, в такт медленному шагу минхо ведя по длинному коридору. — а? — значит, не говорил? — он улыбается с умиротворенным спокойствием, словно вышел с портретов эпохи ренессанса — хёнджин весь как картина, засмотришься, — к твоему хореографу тоже. — зачем? — «затем», но минхо не для галочки все же спрашивает — хёнджин понимает его и улыбается шире. — узнавал про занятия, — минхо кивает и растягивает губы в улыбке, на которую хёнджин хмурит брови, — не говори ему, что знаешь. я знаю, ты хочешь. — может быть. хёнджин останавливается перед мужской раздевалкой и машет куда-то минхо за спину — вглубь длинного светлого коридора: — моя напарница из группы девочек, йеджи, — отвлекаясь на нее лишь на несколько секунд, — подождешь? я быстро. ты обедал с чаном? — нет, — хёнджин не улыбается, но кивает — с унылым пониманием и чуть сведенными к переносице бровями. — я хочу кимчи. минхо возвращается домой ненадолго и только ближе к вечеру — кивает сынмину на лестничной клетке, курящему в одной толстовке у распахнутого окна, и первым делом кормит суни, дуни и дори, еще монотонных минут пятнадцать тратит на то, чтобы привычно с ними погладиться на ночь вперед — так, будто это правда поможет, но он верит. он трахаться ни с кем не хочет — хочет вернуться домой и пролежать в своей кровати до утра, но, но но через полчаса садится в подъехавшее почти вплотную к подъезду такси, на ходу размазывая по губам дорогой бесцветный бальзам с цитрусовым вкусом и запахом, набирая номер феликса. еще очень хочется, как раньше, вестись на красивые речи и со слепой надеждой ждать чудо, которое вот-вот — точно совсем скоро — произойдет. без подсознательно засевшей уверенности, что чудес не бывает или, по крайней мере, не бывает с ним. что хуевый хореограф на самом деле, если привыкнуть и потерпеть, не хуевый и только на первое время. что работу — чтобы бросить хуевого хореографа и найти того самого, дороже некуда — тоже потерпеть можно, у минхо вся жизнь впереди и никуда он не торопится. феликс не берет трубку.