alien

на улице люди оглядываются с опаской — минхо не хватает на злобный взгляд в ответ, поэтому он только смотрит под ноги (умудряясь спотыкаться все равно) и на секунду задумывается о том, чтобы распластанные по тротуару листья пнуть ногой — тогда он следом за ними полетит в кучу и так лежать и останется — потому что поднять некому и незачем. разбитая об угол стола коленка при каждом шаге отдает неприятным жжением, до едва видящего от быстро находящей опухоли глаза дотронуться страшно — болит все, до чего хотят дотянуться холодные руки минхо и дотягиваются ледяные пальцы осеннего ветра, забирающегося под расстегнутую кожанку и в только на вид красивые прорези в светлых джинсах, оголяющих красные-красные кровоподтеки. у минхо лицо будет, он уверен, точь-в-точь как сеульское небо где-то между глубокой ночью и рассветом — с сине-черным переливом и виднеющимися вдалеке красно-желто-оранжевыми оттенками, некрасиво друг с другом смешивающимися на манер палитры неумелого художника. в кармане вибрирует телефон — всего пару раз — и минхо порывается вытащить его сразу же, но трясущимися руками даже не может разблокировать его, а распознавание лица упорно его игнорирует — минхо тоже бы себя в таком состоянии игнорировал. поднимаясь на свой этаж, он держится за перила еле-еле, едва переставляя ноги и жмуря один видящий глаз от яркого света на лестничной клетке. к открытому окну — хотя минхо только с улицы — очень хочется подойти и вдохнуть полной грудью, прождать сынмина хоть до утра, чтобы скурить его сладковато-химозную с запахом арбуза сигарету одну на двоих, но минхо только поднимает глаза от пола и в сторону окна смотрит — представляет — и тяжело плетется дальше, оставшись без опоры и до двери добираясь из последних сил. ключи удается достать с первого раза с трудом — по разбитым костяшкам больно проходится как будто специально для минхо заточенный замок кармана, а замочная скважина перед глазами плывет и двоится, из-за чего попасть в нее — как по движущимся мишеням стрелять (минхо в руках оружие не держал в жизни, разве что в тире — и на смех чанбина не выиграл ничего). воздуха едва не до головокружения не хватает, а гудящую почти над головой лампу — если бы она не так слепила — минхо со злости мог бы разбить, но он еле стоит на ногах и держит ключи только благодаря замерзшим и не желающим разгибаться пальцам. минхо с громким звоном роняет ключи и за секунду понимает, что если наклонится их поднять — если сможет после этого хотя бы отпереть дверь — домой не зайдет, а заползет, и прежде чем в другую сторону — от себя подальше — не замахивается ногой пнуть ключи, боковым зрением замечает движение, а затем: — хён? — такое же громкое, как монотонный гул лампы и звон ключей — но намного лучше, — хён, ты в порядке? сынмин на мгновение застывает в нескольких от минхо шагах, на его молчание отвечает таким же продолжительным — минхо кажется, прошло не меньше получаса — молчанием, прежде чем продолжить: — хён, пойдем, я помогу, — минхо упирается спиной в стену и тяжело скользит по ней от своей двери, — нет, не к тебе. в сынмине благородства и тактичности хватит на всю их многоэтажку и половину сеула, по нему видно — и по всегда спокойно-покорному взгляду (на взгляд феликса совсем не похожему) — в котором границы понимания расширяются необъятно и захватывают даже встречи с еле живым по утрам минхо, только вернувшимся с работы; и по тому, как он молчание превращает в тихое: «я знаю, почему ты устал, хён, давай еще по одной», когда у минхо на шее страшная царапина и размазаны следы темной помады, похожие на синяки. даже в том, как сынмин сразу после первых холодов — которые минхо игнорирует до устойчивых морозов — натягивает шапку (а под ней прячет еще и свою с привкусом настоящей семьи любовь) и носит с собой перчатки, которые уменьшают размеры карманов до невозможности, слишком ярко светится его смирение с жизнью и попытка играть по ее правилам. только у него, в отличие от минхо, выходит. пока сынмин наклоняется за ключами, чтобы обратно их в карман минхо под закрытый замочек сложить, минхо следит за ним так же без слов. прикусанным в драке языком больно даже облизать разбитые губы, сынмин останавливается, всматриваясь в его скривившееся лицо — и осторожно — так, будто минхо подрался не с одним из лучших друзей, а нарвался на кого-то на улице гораздо серьезней — берет его под руку и ведет к соседней — своей — двери. минхо больно вздохнуть и опускаться на пластиковый кухонный табурет тоже — чанбин не отловил его в переулке или на автобусной остановке, чтобы побольнее заехать по ребрам — он гораздо более искусно в руины разгромил минхо перед их друзьями, словами пользуясь куда лучше, чем кулаками. кроме разъебанного в мясо лица и стертых заново после прошлой ночи коленей, минхо, в принципе, в порядке — сынмин удивленным взглядом касается оголенной кожи спины и груди — физически минхо все еще, в принципе, в порядке. — хён, будет больно, — сынмин ватным диском стирает засохшую кровь с лица, не жалея минхо, несколько раз проходится по рассеченной губе и стертой до кровоподтеков скуле. у минхо слезы наворачиваются сами собой — едва ли от боли — но не прекращаются даже когда сынмин выпускает из рук его лицо и перестает мучить, в последний раз осматривая взглядом больше сожалеющим и жалеющим, чем оценивающим на возможные повреждения, которых не заметил сразу. пытаясь вытереть мокрые щеки, минхо пальцами неосторожно задевает отекшую часть глаза и шумно выдыхает, видящий глаз трет сильнее и — громким всхлипом и засевшим в горле воем — на сынмина не может посмотреть, как не может перестать уже минут двадцать кряду плакать, пока сынмин, передвигаясь по кухне едва не бесшумно, включает электрический чайник и подходит к минхо поближе, пытаясь заглянуть ему в глаза: — я налью тебе чаю, хорошо? — спокойно так, будто минхо пришел к нему в гости на выходных (хотя он никогда до этого в квартире сынмина не был). — кошки, — дрожащей рукой хватаясь за край стола, минхо смотрит наконец на сынмина. — а? — мои кошки не кормлены, — в голове он выстраивает события сегодняшнего утра или хотя бы вчерашнего вечера — и не может вспомнить ничего, кроме смазанной боли и танцев, — я не могу войти в квартиру и покормить их. минхо слышит, как его голос хрипло срывается на последних словах и поверить не может, что оставил суни, дуни и дори одних и без еды, обещая им — почти каждодневно привычно — что вернется вечером и даст еды. сердце заходится где-то в горле, а сынмин напротив отходит на шаг назад и растерянно упирается в раковину так, будто не ожидал, что она окажется именно там. чан минхо больше к себе не позовет, чонин не захочет его видеть, а суни, дуни и дори умрут с голода из-за него — минхо дышит чаще и порывается встать, путаясь в ногах не то своих, не то подошедшего почти вплотную сынмина. — хён, пойдем вместе. вопреки ожиданиям минхо чан звонит ему на следующий же день, как обычно после обеда, и зовет с джисоном во все то же университетское кафе в светлых пастельных цветах пообедать, пока у него окно, а джисон бездельничает рядом. минхо думает недолго — если джисон согласился прийти, значит еще не говорил с чанбином. дори лезет в лицо и пытается о щеку минхо погладиться, холодным мокрым носом задевает синяк и от болезненного шипения минхо пугается и немного отступает — садится обратно где-то под боком, ближе к суни. она чанбина очень любила, очень жаль, что чанбин ни ее, ни минхо — больше нет. тональником у минхо хватает сил попытаться замазать только один синяк, и он бросает почти сразу, внимательно всматриваясь в заплывший глаз с сине-черным переливом почти до скулы — пока из макияжа ему хватает этого. сынмина в обед обычно не встретишь, но в полупустой жестяной пепельнице знакомых бычков почти половина — потому что на этаже кроме них курит только еще одна соседка, обязательно что-то дешевое и с едким дымом, от которого минхо чуть ли не задыхается. минхо на улицу выходит без шарфа — хотя очень хочется хотя бы половину лица закрыть, но вкупе с синяком под глазом он несомненно будет выглядеть, как какой-нибудь скандальный подросток, сбежавший из неблагополучной семьи и планирующий такое же неблагополучное преступление. — ого, — чан, сидя напротив за столиком, внимательно его осматривает. — ага. где джисон? — сказал, что опоздает, — он последний раз окидывает минхо взглядом, — чанбин не отвечает на звонки и сообщения. — меня в «цветник» не пустят до следующий недели, — минхо намеренно игнорирует слова чана и заводит тему побольнее (для чана, но хуево становится самому). как будто минхо очень нравится каждый вечер наводить марафет, чтобы каждую ночь его смывали слезы и непонятно чьи руки. — у тебя… — чан поднимает на него тот самый взгляд, — всего хватит? — хён, не начинай. — минхо-а, — он начинает без раздражения, но твердым голосом, — я знаю, что тебе ничего от других не нужно, но если ты так хочешь меня оттолкнуть, я уйду сам, — невысказанным «еще дальше». до этого минхо всегда «еще дальше» уходил сам — сразу после расставания съехал из дома, хотя чан не гнал (у минхо после почти болезненный дискомфорт от маленьких квартир — будто он в них себя запирает), вернул подаренное на цепочке кольцо — «отдашь кому-то более важному», хотя чан уверял, что минхо все так же для него важен. он сделал все, чтобы быть дальше — и не стал дальше ни на шаг (так болезненно казалось). — я тебя к себе не привязывал. я тебя не заставляю, — со вздохом чан откидывается на высокую спинку диванчика. минхо хочется уткнуться в телефон и в монотонном молчании дождаться звонка хёнджина, чтобы от кафе сбежать подальше — от чана, раз за разом его пытающегося пожалеть даже без отношений, даже пытаясь насильно оставшуюся от них дружбу разбить под видом о минхо же и беспокойстве (никто его об этом не просил). но чан ответа уже не ждет и тянется за вибрирующим телефоном, перед тем, как забрать свою длинную куртку с соседнего маленького кресла, сообщает: — джисон не придет.