Часть 1

Прошло меньше месяца с тех пор, как Авель стал новым командиром экзорцистов. он всё ещё вздрагивает, когда одна из подчинённых слишком громко приветствует его или резко отдаёт честь. Может, дело в том, что энергетика у него всегда была тише, мягче, чем у остальных. Даже при жизни он не переносил резкие голоса и лишний шум, а уж эти воинственные дамы… их присутствие будто давит на виски. но он командир он должен быть сильным. Ему приходится держать спину ровно, говорить уверенно и выглядеть так, будто он привык командовать целой армией Как бы ему ни претило быть «жёстким главарём», без этого никак. Когда он говорил своим обычным, спокойным тоном, его почти никто не слышал. Две недели он мучился, пока не научился привлекать к себе внимание резким взмахом руки и громким, не свойственным ему голосом. Горло после этого всегда саднило, будто он кричал не минуту, а час. Меньше недели прошло с того момента, как он вернулся из ада. он всё ещё помнил, как остановил лейтенанта Лют, которая в горячке могла напасть на пассию принцессы Ада. Конфликт тогда удалось погасить, но последствия… последствия придётся разруливать долго. Чужой глупый импульс – его головная боль. теперь, идя в зал, где уже собралась большая часть подчинённых, Авель ловил себя на том, что снова старается дышать ровно. пальцы чуть сильнее сжимают край мантии – маленькая, почти незаметная попытка привести себя в порядок. Нужно будет говорить. Смотреть им в глаза. Изображать уверенность. Хотя по правде… половину из их армейских терминов он всё ещё путает. Расписание тренировок, стратегические планы, инструкции на случай чрезвычайных ситуаций – всем этим занимается Лют. она выстраивает схемы, распределяет обязанности, раздаёт команды. Авелю остаётся кивать, выглядеть сосредоточенным и делать вид, что он полностью понимает, что происходит. он просто должен стоять там, где его поставили. Пусть ком подступает к горлу и слегка кружится голова – он всё равно командир. и он справится. он обязан. Авель ступил в золотой зал, и его шаги сразу отдались холодным, протяжным эхом Потолок терялся в высоте, колонны уходили в тени, а пол блестел так ярко, что казалось он отражает каждый его вдох, каждую мелкую дрожь пальцев. За огромным столом, у самого центра, сидела Лют. она подняла взгляд – холодный, как всегда, но в этот раз в её глазах промелькнула явная насмешка. Нечто вроде тихого: «Ну, посмотрим, справишься ли». Авель сделал вид, что не заметил. он поднимает глаза выше – на витражи. и сердце будто проваливается вниз. На первом – силуэт Адама. Такой, каким Авель помнил его в детстве: уверенный, прямой, уже тогда слишком взрослый для их возраста. На втором – грех их матери. Тонкие линии стекла изображали её падение, и от отражения света казалось, будто кровь на витраже всё ещё свежая. На третьем…Авель, беззащитный испуганный и Каин, занёсший над ним камень.его бьёт по нервам. он резко отводит глаза. смотрит под ноги, будто там безопаснее. Отец никогда не звал его сюда. он не видел этот зал ни разу при жизни в Раю. и если быть честным – не чувствовал себя здесь желанным даже сейчас. Последние 200 лет Адам почти не говорил с ним. Ни объяснений, ни причины, только глухая стена молчания. и вот теперь Адам смотрит на него со стекла холодно, чуждо, будто судит. Большая часть экзорцисток уже собралась. они сидят по обе стороны длинного стола, вытянувшись почти символично словно коридор из глаз, из ожидания, из неписаных требований. они молчат, пока он идёт. Авель подходит к своему месту. Задерживает дыхание. и садится. Сказать, что он волнуется, – ничего не сказать. Внутри всё горит и стынет одновременно. Мантия чуть подрагивает на плечах, руки лежат на столе слишком аккуратно. он впервые в этом зале. и каждый здесь смотрит, ожидая от него того, что он ещё сам не понимает. Лют встаёт, когда он садится. Приветствие выходит у неё почти идеально выверенный наклон головы, точный угол руки, каждое движение будто отточено годами строевой подготовки. в этом нет ни уважения, ни признания – только механика, сухая дисциплина. Авель замечает это, конечно, но делает вид, что нет. он всю жизнь придерживался правила: если видеть в вещах только плохое – оно и станет всем, что есть. поэтому он игнорирует жесткость Лют, её холод, её раздражение от одного факта его существования. игнорирует так же спокойно, как игнорировал сломанные взгляды при жизни. и после смерти тоже. он делает лёгкий, неуверенный жест рукой – сесть. Лют опускается на место, остальные тоже, синхронно, почти военным каскадом. Летинант смотрит на него, слегка приподняв бровь: можно ли начинать? Авель лишь кивает. Ему нужно просто присутствовать. Не вести, не командовать – присутствовать. Этого он, кажется, ещё способен. Лют встаёт снова, отодвигая стул с чётким скрежетом. – Командирование, – начинает она сухим армейским тоном. – За прошедшие семь дней проведено девятнадцать тренировочных циклов. Основная группа — в строю, показатели выносливости выросли на восемнадцать процентов. Младшие отряды приступили к изучению ближнего боя – бросает взгляд на Авеля короткий и оценочный. он сохраняет спокойное выражение лица, даже если половина терминов звучит для него как чужой язык. – Патрульный сектор очищен. Отклонений от норм — ноль, – продолжает Лют. – Единственный инцидент — попытка субординационного нарушения в третьем отделении. Виновные уже распределены на дополнительные караулы. – Далее. – Лют переворачивает папку. – Вопрос обучения. Новые рекруты всё ещё недостаточно понимают структуру приказов. Предлагаю увеличить интенсивность обучающих циклов. Авель молча кивает. не знает, можно ли им тяжело, устали ли они, насколько нагрузки вообще допустимы. Но он знает одно: Лют не предложила бы то, что поставило бы под угрозу всю систему. она слишком функциональная в этом плане. Лют щёлкает последним листом в своей папке и, будто это самое обычное продолжение доклада, говорит. – И последнее. Я предлагаю возобновить подготовку по методам устранения грешников без применения ангельского оружия. На случай, если они будут сопротивляться или сумеют обезвредить клинок. Каждая экзорцистка должна быть готова устранить цель любым доступным способом — быстро, эффективно, бесследно. Авель моргнул медленно, как будто очнувшись. До этого он просто присутствовал слушал, кивал, старался не показывать, насколько утопает в терминологии. А теперь… теперь он поднимает взгляд. Он смотрит прямо на Лют. В его выражении – чистое, человеческое «что ты сейчас сказала?» спокойный, глухой ужас. Лют отвечает на его взгляд ровным, ледяным спокойствием. Авель сглатывает, будто проглатывает занозу. Он не хочет говорить об этом. Не здесь. Не сейчас. Потому что знает – вся армия встанет на сторону Лют. на сторону привычного порядка, который он пытается разрушить всего один месяц. чувствует, как напряжение будто давит на грудь. – Нет, – говорит Авель тихо. Но тишина зала делает его голос громче. Экзорцистки будто вытягиваются по струнке – не двигаясь, не дыша. Авель продолжает, теперь чуть громче, стараясь, чтобы голос не дрогнул: – Мы не ведём зачисток. Больше. Мира с адом достаточно, чтобы… – он выдыхает, собираясь. – Чтобы не превращать небесную армию в резню. Лют смотрит прямо. Даже не моргнёт. – Командир, – произносит она ровно, – мы существуем не для того, чтобы ждать милости от грешников. Любая слабость будет использована против нас. Мы обязаны уметь убивать даже без клинка. Авель выпрямляется. Спокойно, медленно, но твердо: – Наша задача — защищать рай. Не убивать всех, кто может стать угрозой. Лют смотрит на него долгую секунду — и продолжает она не намерена сдаваться. – Иногда защита — это устранение. Я обязана предложить наиболее эффективные тактики. и ваша мягкость не отменяет стратегической необходимости. Авель чувствует, как холод поднимается по позвоночнику, но он не отводит взгляд. – Нет, Лют. Это не стратегия. Это то, что делал… мой отец. в эту секунду по рядам экзорцисток пробегает едва слышная дрожь – воспоминание о старом. Авель заканчивает: – И при мне такого не будет. Лют сидела, не меняя позы, глаза скользили по Авелю. – Авель… ты хочешь сказать, что сам лично подвергаешь опасности жителей Рая? Ведь если у нас не будет мгновенного способа убить этих мерзких, отвратительных тварей — грешников — от них могут пострадать невинные души. Авель сжал мантию, пытаясь собрать мысли: – Принцесса Чарли говорила, что грешники могут искупить себя… зачем им нападать на нас? – Ты поверил дочери Люцифера? Люцифера, который напал на твоего отца и лишил нас командира? шепотки экзорцисток проходят по залу, как холодный ветер. кто‑то опускает взгляд, кто‑то наоборот всматривается в Авеля, ожидая его реакции. оценивая. Лют резко продолжает, будто наносит удары: – Люцифера, который пошёл против Бога. Люцифера, который — в конце концов — стал причиной, по которой твоя мать пала. По которой она стала грешницей. Первой грешницей. Авелью сложно сохранять спокойствие, он знает, что это нападки, он не может придумать ответ, и то, что Лют вмешивает сюда его семью, начинает злить самого Авелья, хотя он не подавался этой эмоцией почти что целую вечность, ну что ж. Лют наклоняется чуть вперёд. – А вдруг выродок Люцифера, эта Чарли, пытается нас всех обмануть… а потом — напасть на Рай? И если у нас не будет силы и возможности восстать против… Летинант расправляет плечи, и в глазах её вспыхивает что-то холодное, страшное: – Мы просто все умрём. Короткая пауза. – Ты этого хочешь, Авель? После слов Лют тишина стала все взгляды обернулись к Авелю – тяжелые, оценивающие. его подчинённые действительно обдумывали её речь. и будь Авель чуть менее опытен в том, как Лют любит расставлять акценты, он бы и сам, наверное, дрогнул: да, никто не даёт гарантии, что Ад не поднимется снова; да, жажда мести у демонов – почти инстинкт. в какой-то извращённой логике Лют была права. Но не сейчас. Не здесь. И точно не таким способом. Авелью приходиться удерживать свою позицию, даже когда казалось, что сердце ушло в пятки, а язык застрял в сухом горле. он заговорит. Он должен. не может позволить ей построить армию против него прямо у него на глазах. передохнув, Авель закрывает глаза, вцепляется в край стола так, будто удерживает себя от падения, и произносит ровно, насколько способен: – Во-первых… это произошло совсем недавно. И сейчас нет необходимости поднимать тревогу или строить такие планы. Если я сочту нужным, я уведомлю тебя лично. он слышит, как собственный голос слегка дрожит, но продолжается сам собой, будто прорезая воздух. – Во-вторых, тренировки никто не отменяет. Вы останетесь сильными и готовыми ко всему. Но я хочу, чтобы вы понимали: решение об убийстве любого врага принимаю только я. И только в крайнем случае. Крылья у него чуть дрожат – и он боится, что подчиненные это заметят. Но он не останавливается, даже когда сквозь онемение рук проходит мелкая дрожь. – И в-третьих… – он медленно поднимает взгляд на Лют, – не вмешивай в будущем мою семью, лейтенант. Это был первый и последний раз. Прошлое осталось в прошлом, и я не намерен бесконечно повторять один и тот же приказ, который я дал тебе уже давно. Авель расправляет крылья. Теперь полностью не из бравады, а потому что впервые за всё время он чувствует, что имеет право стоять так, как стоит. он оглядывает своих людей. теперь, когда слова произнесены, он наконец уверен в том, что говорит. Да, у него нет боевого опыта. Да, он не умеет держать меч так, как остальные. Но у него есть ясное понимание пути – и силы идти по нему, даже когда страшно. он будет вести свою армию так, как считает нужным. и никто — даже Лют — не заставит его свернуть. – Если у кого-то есть вопросы… – говорит он спокойно, почти мягко. Экзорцистки сидят неподвижно. Ни один жест, ни единого движения. Только десятки масок, безмолвно устремлённые на него.Под этими пустыми лицами невозможно прочитать выражения, но Авель чувствует – что-то в них изменилось. он просто не знает, в какую сторону. – Тогда собрание окончено. Можете идти. Голос звучит ровно, как у человека, который держится из последних сил, но всё ещё стоит. стулья тихо скрипят, и по длинному залу тянется шорох шагов. Экзорцистки расходятся без слов, почти растворяясь в золоте коридоров. Ни один не оборачивается. Ни один не спорит. Когда последняя дверь мягко закрывается, воздух заметно тяжелеет. Пустой зал кажется ещё больше, ещё холоднее. Авель остаётся стоять за своим местом, пытаясь отдышаться. и только одна летинант не уходит. она так и не сдвинулась ни на сантиметр. Её маска спокойствия – не скрывает ничего, но от этого только хуже. Она не напряжена, не зла, не подавлена. Просто наблюдает. Как хищник, который ещё не решил, бросаться или выжидать. По глазам лют видно всё сразу – раздражение, холодная досада, что её привычный приём больше не работает. она даже не пытается скрыть это. губы сведены в тонкую линию, как у человека, который с трудом удерживает яд внутри, но всё-таки удерживает. пока. Авель замечает, как её пальцы медленно сжимаются на краю стола. белеющие костяшки, тугое напряжение… ещё чуть-чуть – и мрамор действительно треснет. на секунду ему кажется, что она мысленно раздавливает его череп, превращая его в ту же самую крошку. и мысль о том, что это не так уж и далеко от правды, вовсе не радует. но это проблема Лют, не его. так он себе говорит. так он должен говорить себе, если хочет прожить хотя бы ещё один день на этом посту. он – командир. она – подчинённая. если он пожелает, он может назначить нового лейтенанта. может отправить лют в отставку. у него есть право, власть, печать верховных, признание совета… на бумаге. она же совершила уже достаточно – её поведение в аду едва не стоило им мира. ещё одна подобная выходка и ответственность падёт не только на неё, но и на весь рай. он не позволит ей повторить это. он обязан не позволить. так он говорит себе. Так должно быть. но если бы всё действительно было так просто. потому что между ними остаётся ещё кое что: силы, которые невозможно измерить приказами, должностями и уставами. Лют опасна не только как солдат. она опасна тем, что всю жизнь была тем, кем он никогда не был уверенной, жёсткой, незаменимой. и она знает это. и знает, что он знает. Авель стоит перед ней ровно, но внутри чувствует, как в груди возникает голодный, тяжёлый ком пустоты. это не страх – хуже. это память. многолетняя привычка уступать. многолетняя привычка молчать. он делает вдох, будто собираясь сказать что-то ещё, и в этот момент понимает: если он дрогнет хоть на миллиметр – она это почувствует. и тогда всё, что он только что сказал в зале, превратится в пепел. Хуже всего то, что Авель понимает её злость, понимает до тошноты. Лют не просто раздражена – её буквально выворачивает изнутри, и он знает почему. Это не о дисциплине, не о его мягкости и не о том, что командир неопытен. Гораздо глубже, гораздо больнее. Причина в его отце, в утрате, которая сожгла половину её жизни, в Адаме, которого она до сих пор носит как рану под доспехом. и что бы Авель ни сказал, какие бы приказы ни раздавал, он всё равно не сможет достучаться до неё. Не теми словами, что должен говорить командир, и не теми словами, что хотел бы сказать сам. Потому что не разговор о стратегии. Это разговор о сердце, которое давно треснуло и выбрало вместо скорби ярость. Лют не защищает Рай – она защищает память о прежнем командире. каждый новый шаг Авеля по мраморному полу этого зала словно удар по этой памяти. Проблема давит на них обоих. Авелю тоже тяжело дышать; он тоже потерял отца, тоже стоит между прошлым и будущим, как между двумя дверями, из которых ни одна не ведёт туда, куда нужно. Но у него нет времени горевать. И самое ужасное – он даже не знает, хочет ли. имеет ли право. имеет ли силы. в голове у него каша, густая и тёмная, как будто мысли проходят через песок. на плечах – ответственность, которая давит сильнее ангельского копья. он понимает Лют, и от этого только хуже. Потому что жалость – слабость в глазах тех, кто привык выживать, стиснув зубы. если он позволит себе показать хоть каплю этой жалости будет хуже. Он понимает её. Но и выбрать чью-то сторону он не может. И это, наверное, самая мучительная часть. Авелю остаётся только уйти, потому что говорить с ним лют не станет. для неё он по-прежнему жалкий, ни на что не годный замена Адама. никто и никогда не будет как Адам вот и всё. он делает самое отстранённое и хмурое лицо, на какое способен, поднимается, кресло отца скребёт по полу почти укоризненно, и Авель идёт к выходу, чувствуя, как каждый шаг звучит скрипучи громко. Лют остаётся в кабинете, и, возможно, где-то глубоко внутри Авель хотел бы помочь, хотел бы хоть как-то протянуть ей руку, но он знает она эту руку сломает, вырвет, или просто плюнет на неё, но не примет. Авелю тяжело. он не знает, что будет делать дальше, не знает, справится ли, или будет и дальше дрожать всякий раз, когда нужно говорить громко, уверенно, решительно. но сейчас он лишь поднимается выше по коридору, туда, где тише всего – в часовню. там он сможет хотя бы выдохнуть. сможет сложить руки и прошептать своё. он будет молиться за себя – чтобы бог дал ему силы. за отца чтобы тот наконец нашёл покой. за мать по которой он скучает уже пару сотен веков. за брата — которого он до сих пор боится, хотя прошло столько времени, но всё же… пусть бог его простит. авель простил. и за лют. за неё тоже. пусть её сердце перестанет болеть так яростно. пусть её ненависть перестанет жечь. он сложит ладони, закроет глаза и тихо, почти неслышно, прошепчет молитву за всех них. за каждого. за то, чего он сам никогда не сможет исправить