Часть 1

      Иногда на меня накатывает дурное настроение. Сначала просто дурное настроение. Я начинаю раздражаться, едва стоит чему-то отклониться от нормы, как правило то, на что в обычном состоянии я никогда не обращу своего внимания. Провод наушников, зацепившийся за ручку кухонного гарнитура, упавший на пол карандаш, замечание или комментарий в адрес чего-то, что я делаю — буквально любая мелочь может заставить меня проявлять агрессию и рявкать на всех.       Постепенно эта дрянь начинает мутировать. Ее даже не обязательно подкармливать грустной музыкой или кино, она просто поселяется у меня в голове и начинает выуживать из памяти самые отвратительные и позорные моменты, при этом напоминая мне в очередной раз, что ничего положительного я вспомнить не в состоянии, словно этого положительного никогда не было. Она достанет все самое мерзкое: издевки сверстников, неудачные выступления, отвратительно снисходительное от жалости отношение взрослых, каждую неудачную попытку построить отношения. Все это вылезает из темного чулана и требует ответа на вопрос: а могло ли быть иначе?       И эта дрянь торжествующе объявляет: «Да! Конечно могло! Если бы кто-то сделал иначе, но кто-то способен своими кривыми руками только портить все вокруг!»       Заканчивая параллельно работу с головой, противная черная жижа, довольно чавкая и злорадно похихикивая, спускается ниже, и прочной удавкой стягивает горло слезами, которые отчаянно не хочется показывать. Я ведь знаю, чем это закончится: одни не смогут сказать ничего в ответ, другие заявят, что я страдаю от того, что не знаю настоящей жизни, вот устроюсь на работу, времени на это у меня не будет, третьи просто не поймут. Я нахожусь один на один, захваченная странной, непонятной штукой, которая ест меня изнутри и все растет, растет, растет, а удавка на горле стягивается и стягивается, с каждым мгновением все сильнее.       И вот это нечто добирается до груди. Сначала оно концетрируется чем-то тяжелым по центру, обвив грудину и сдавливая ее. Оно тянет скользкие влажные щупальца к сердцу, которое отчаянно колотится, еще пытаясь напомнить мне о том, что все на деле в жизни обстоит иначе и совсем не так плохо, но и оно не может больше сопротивляться, когда мерзкая сволочь вдруг посылает импульсы в мозг, и вместе с дурными воспоминаниями, из-за которых я уже злюсь и ненавижу все, всех и саму себя, достать из подкорки мои самые гадкие мысли и я начинаю признаваться себе в вещах, которые, может быть, и не являются правдой, но эта тварь заставляет думать меня иначе. «Ты никому не нужна. Ты всем надоела. Твое общение тяготит людей. Ты ничего не можешь, ничего не умеешь. Ты не живешь. Ты даже не существуешь. Ты даже не никто. Ты уже ничто.»       И вот оно наконец достигает своей цели, потому что я прекращаю сопротивляться, ведь от сопротивления физическая боль растет, становясь нестерпимой. Голова в любое мгновение может взорваться, горло пережато окончательно, а сердце раздавлено, и я сдаюсь. Я признаю каждую возникающую в голове мысль, насколько бы ужасной она не была. Слезы текут по щекам, а ужасная мерзкая тварь упивается моей беспомощностью, доводит меня до истерики, вновь и вновь заставляя меня плакать, превращая мой мозг в проигрыватель и бесконечно слушая одну и ту же песню, от которой меня тошнит.       Оно исчезает резко. Само собой. Казалось бы, должно стать легче, и я, подобно фениксу, должна возродиться из пепла, но…       В груди снова будет сквозная дыра, уже давно переставшая успевать зарастать. Еле-еле бьется сердце, пытаясь наладить работу организма, но его еще долго будет обтекать странная черная субстанция, липкая и отвратительно пахнущая. Горло успело деформироваться и еще не скоро вернет себе прежнюю форму, а до этого каркас мышц будет сдавливать мне трахею и пищевод. Содержимое черепной коробки превратилось в однородную смесь серого вещества и все той же мерзкой жижи, медленно вытекающей из уха. Хлоргексидин здесь, к сожалению, бессилен, заливай хоть чистым спиртом — от этого просто невозможно избавиться.       Часть этой дряни впитается в ткани и еще пару дней будет напоминать о себе сквозящим в дыре на груди ветром, пока ее не затянет легкая паутинка космоса, вбросами неприятных воспоминаний перед сном, болью при глотании. Потом все закончится, я наконец-то вздохну полной грудью.       Но я знаю: оно обязательно вернется.