2.8 глава

      Анхея не знала своего отца. Он никогда не участвовал в её жизни, всё детство её воспитывала только мать.       Так звучало одно из многочисленных правил. Если кто-то из знакомых, друзей, соседей или других безграничных кругов лиц спрашивал у Анхеи про родителей, она должна была говорить только про мать. Упоминать отца было категорически запрещено. Ни имя, ни внешность, никаких малейших деталей — любая информация, которая могла указывать на его личность, должна была оставаться строго у девочки в голове. Это было необходимо, если Анхея планировала добиться чего-то в будущем. По крайней мере, так говорила мама.       На самом деле Анхея прекрасно помнила отца. Когда-то точно помнила. С годами черты его лица размылись, голос слился с шумом бесконечных голосов других бессмертных, а ярких моментов, которые можно было бы упрямо хранить под сердцем, не было. Потому, со временем, заученная ложь превратилась в правду: Анхея никогда не знала своего отца. Видела, но совершенно не знала.       Её детство в целом было наполнено постоянной тревогой, гудящей где-то глубоко в подсознании. Но в присутствии отца напряжение всегда достигало предела. Когда Анхея видела мать, она умоляла Шепфа, чтобы та не обратила на неё внимание. Когда Анхея видела отца, ей отчаянно хотелось, чтобы тот бросил на неё хотя бы маленький, незаметный взгляд.       Он был настоящим профессионалом в игнорировании и делал это совсем не так, как мать. Та, конечно, в качестве наказания могла высоко задирать голову, чтобы у дочери не было и шанса встретиться с ней глазами. Но тем не менее она могла и «случайно» толкнуть Анхею в коридоре, могла громко высказаться «себе под нос», явно адресуя слова девочке, а иногда даже оставляла записки с обязательной припиской «я не хочу с тобой говорить, пока ты не исправишься». Было очевидно, что Анхея всё ещё присутствует в её жизни, просто женщина всеми силами делает вид, что это не так.       Отец же вёл себя совсем иначе. Он не делал вид, что не замечает дочери. Казалось, в его мире вообще никакой дочери не существовало. Он вёл себя так, будто при всём желании может пройти сквозь Анхею, настолько умело он её не замечал. Словно она была частью интерьера, несуразным предметом мебели. Мать никогда не пыталась его переубедить, никогда не просила его уделить ребёнку внимание. Наоборот, рядом с ним она сама выглядела как ребёнок, отчаянно нуждающийся во внимании. Она и смотрела на него с какой-то мольбой, и говорила как можно ласковее с ним, и пыталась понять его просьбы с полуслова. И тогда Анхея понимала, что абсолютное безразличие способно ранить намного сильнее, чем повышенный интерес.       Она не знала, что это неправильно, что не все семьи живут подобным образом. Когда она видела, как другие отцы веселятся с дочерями, заботятся о них и по первой же просьбе исполняют их желания, Анхее казалось, что это показушная игра на публику. А её отец просто честный ангел! Не такой лицемерный, как все остальные, пытающиеся создать иллюзию идеальной семьи.       Потом, конечно, Анхея поняла, что семьи бывают разные, и в некоторых на самом деле отцовская забота была обычным делом. А ещё она поняла, что её отец не такой уж и честный.       Тот день отличался от других. После обеда он вернулся домой. Долго копался в одном из ящиков в родительской спальне и тщательно рассматривал каждый документ, либо небрежно откидывая его в сторону, либо аккуратно складывая в стопочку рядом с собой. Анхея тихо прокралась к комнате, её съедало детское любопытство. Но, понаблюдав за отцом минуту, две, три и ещё много минут, девочка не увидела ничего интересного. Взрослый бессмертный занимается какими-то взрослыми делами. Анхея совсем ничего не понимала во взрослых делах.       Через какое-то время отец поднялся с пола. Раскиданные документы он также пренебрежительно запихал обратно в ящик, стопку же аккуратно поместил в файлик и взял с собой. И тут вдруг он впервые заметил Анхею.       Его взгляд упал на неё как-то неаккуратно, но в то же время как будто целенаправленно. Анхея почувствовала, как внутри всё сжалось. Она никогда не знала, как выглядит гнев отца. Не слышала его крика, не видела его злости. А он определённо должен разозлиться. И Анхея понятия не имела, как себя вести. Это пугало ещё больше.       Но его губы вдруг растянулись в улыбке. В улыбке, надо признать, довольно странной. Анхея, конечно, и не знала, как должна выглядеть его радость, восторг или удовлетворение. Но что-то явно было не так. То ли в самом выражении лица, то ли в том, что отец не может улыбаться. Его ухмылка выглядела хищно. Он смотрел на дочь свысока, будто смеялся именно над ней.       Но, опять же, может так выглядела его искренняя радость? Может, этим взглядом он хотел показать своеобразное одобрение? Ведь Анхея была такой умницей, никогда не навязывалась и не разочаровывала его. То есть, он, конечно, никогда ничего у неё не просил, но, раз он не ругался, значит был удовлетворён поведением дочери, так ведь?       Анхея вдруг поняла, что улыбается в ответ. Быть замеченной отцом ощущалось как великое событие. Словно она наконец заслужила какое-то внимание, обрела какую-то ценность. Доказала, что её можно любить.       Отец взглянул на её неловкую, детскую улыбку, а затем усмехнулся и покачал головой. Он ничего не сказал дочери, никак не прокомментировал их странное взаимодействие, просто взял все собранные документы и молча вышел из квартиры. Анхея ещё какое-то время смотрела на закрытую дверь. И улыбалась. Казалось, с этого момента должна начаться какая-то новая жизнь. Жизнь, в которой она может чувствовать себя значимой.       Вечером вернулась мать. Она выглядела более уставшей, чем обычно. Анхея, как всегда, послушно встречала её, готовая забрать у неё все сумки, пакеты, аккуратно повесить верхнюю одежду. Но Саэко даже не взглянула на дочь. Она просто бросила сумку на пол и, поспешно скинув обувь, убежала в спальню. Анхея, удивлённая и даже слегка испуганная её поведением, взяла сумку и последовала за матерью. Женщина суетливо перебирала документы. В том же самом ящике.       С каждой секундой лицо Саэко выражало всё большую тревогу. Она снова всё перевернула, перебрала, перечитала, затем ещё раз, ещё и ещё. Затем женщина села на кровать. Можно сказать, упала, так много усталости было в этом движении. Она прикрыла глаза и потёрла пальцами висок, сопротивляясь головной боли. Анхея всё ещё стояла у входа в спальню. Она наблюдала за действиями матери, пытаясь найти хоть какой-то намёк на то, что ей следует сделать, чем помочь. В какой-то момент девочкой овладело странное чувство вины. Она же видела, как сегодня отец искал что-то в этом же самом ящике. А теперь то же самое делала Саэко, но ничего не могла найти. По сути, Анхея ничего не сделала. Но те улыбки, которыми они обменялись с отцом… Делало ли это девочку его сообщницей?       Она прикусила губу. Матери явно не стоит знать о том, что Анхея, как минимум, стала свидетельницей произошедшего.       Саэко поднялась и, вновь не замечая дочери, ушла на кухню. Взяв бумагу с ручкой, она начала что-то писать. Написанное, видимо, чем-то ей не понравилось: она нахмурилась и резко всё зачеркнула. Затем она взяла чистый лист, написала два слова и остановилась. Надолго. Ничего не придумав, она отчего-то смяла бумагу. И снова взяла другую.       Анхея наблюдала за ней, как зачарованная. Ей стоило бы предложить матери ужин или хотя бы чай, напомнить ей о непроверенных заданиях или начать протирать пыль ради приличия. Иначе она заметит, что дочь уже долгое время стоит без дела, и явно будет этому не рада. Анхея это понимала, но не могла пошевелиться. Напряжение в доме словно сковывало её, она не могла ни уйти к себе, ни перестать глазеть на мать, ни хотя бы просто спросить и наконец узнать, что происходит.       Но Саэко, кажется, была слишком занята собственной тревогой. Она не прогоняла девочку, но и не спешила загрузить её работой. Странно, но до этого Анхея и не задумывалась о том, что какие-то проблемы могут волновать эту женщину больше, чем занятость дочери.       Лишь через какое-то время Саэко наконец подняла взгляд на Анхею. В её глазах не было ни злости, ни строгости, ни заинтересованности. Была только искренняя, нескрываемая паника.       — Анхея, — женщина сжала губы, пытаясь подобрать ласковое слово, а затем покачала головой, решив избавить своё обращение от напускной ласки, — Уже поздно… Ложись спать.       Анхея настороженно нахмурилась. Было что-то подозрительное в этой фразе. В ней явно не было заботы или переживания за дочь: Анхея ведь ничего не сделала, чтобы заслужить такое сегодня. Это, скорее, было предупреждением. А может и реальной просьбой, и Анхее просто нужно было оставить женщину одну.       Потому девочка не стала её ослушиваться или заваливать вопросами, а молча ушла к себе. Расправила кровать, выключила свет и легла. Закрыла глаза и только тогда поняла, что сон не идёт. Она ворочалась, подбирая удобную позу, жмурилась, считала что-то в голове, но никак не могла заснуть. Вся эта ситуация осела в груди Анхеи пульсирующей тревогой, которая не позволяла расслабиться. Если бы Анхея знала, что происходит, знала, почему мама так сильно переживает… ей было бы гораздо легче.       Хлопнула дверь. Вслед за этим звуком послышались быстрые шаги. Затем тишина. Долгое, тягучее молчание. Ни движения, ни шорохов.       — Зачем ты это сделал? — дрожащий женский голос осторожно влился в тишину.       Вновь молчание. А затем чёткий и уверенный ответ.       — Сделал что? Раскрыл правду?       — Какую правду? Ты же знаешь, что я бы никогда так не поступила.       — Знать мало, — в мужском голосе слышалась слабая едкая насмешка, — Самые близкие люди постоянно прячут какие-то сюрпризы.       — Перестань… Это не смешно.       — Это не смешно. Саэко, это очень серьёзно. Ты как никто другой должна это знать.       — Перестань, — вновь умолял женский голос, за которым очень неумело прятались слёзы, — Просто объясни, зачем. Я… Может, я смогу тебя понять…       — Потому что я не могу скрывать, что моя жена была на стороне Мальбонте во время войны!       — Я не была! Ты же знаешь, что это неправда! Я бы никогда… — голос оборвался, и вместо него послышались тихие всхлипы, — Я бы никогда не предала ни цитадель, ни Шепфа. Ты же это знаешь…       — Видимо, я плохо тебя знал. Всегда кажется, что ты знаешь тех, кто…       — Хватит! — женский голос вдруг громко и настойчиво перебил мужской. Послышался шорох, будто кто-то схватился за одежду, — Просто скажи, зачем?       Молчание. Через пару секунд вновь шорох, словно с одежды стряхнули чужие руки, затем тяжёлый вздох и ответ:       — Саэко, ты слишком наивная, — мужской голос звучал раздражённо, — Донести на союзников Мальбонте — это самый рабочий способ продвинуться вперёд. Я удивлён, что ты со своей манией развития не сделала это первой.       Молчание.       — Но почему я? — женский голос звучал растерянно, — Ты же понимаешь, что я найду справки о том, чем именно я занималась тогда… Ты же понимаешь, что все мои действия задокументированы… Я оправдаюсь, и тебя…       — Не оправдаешься, — на этот раз мужской голос резко перебил собеседницу. В нём вновь послышалась ухмылка, — У тебя нет никаких справок.       — Есть, они лежали в комоде…       Затем вновь молчание. Долгое, давящее.       — Зачем ты так со мной, — голос был немного приглушён, будто лицо прикрывали руками, — Это жестоко, это очень жестоко… Ты же буквально разрушил мою жизнь ради своей…       — Саэко, — тон звучал наигранно и фальшиво, — Не делай вид, будто мне на тебя всё равно. Я мог бы провернуть это и в самом начале послевоенного времени, когда за донос можно было получить ещё больший почёт. Но тебя бы тогда ждала дорога либо в темницу, либо на Землю, либо в Небытие. А я ещё и попросил за тебя, мол, так её люблю, не наказывайте её сильно, — вновь шорох, будто кого-то заключили в объятия, — Я позаботился о тебе, Саэко. Тебя даже не уволят, всего лишь понизят без возможности повышения в дальнейшем.       — Да… Да, я понимаю…       — Конечно, понимаешь, ты же у меня умница.       Тишина. Стук туфлей, словно кто-то собирался уходить.       — Тебе нужно забрать с собой Анхею…       — Ты не в силах позаботиться о своей дочери?       — Она и твоя дочь тоже! — в женском голосе вновь звучала мольба, — Я для неё стану крестом на дальнейшей жизни, лучшее будущее она получит только с тобой…       — Нет, я не буду оказывать услугу твоей дочери.       — Что?       — Тебя никто не просил её рожать.       — Но я думала, ты…       — Саэко, — твёрдо остановил мужской голос, — Ты очень мало думаешь.       Тишина. Затем снова хлопнула дверь.       На следующий день появилось новое важное правило: Анхея не знала своего отца. Он никогда не участвовал в её жизни, всё детство её воспитывала только мать.