Часть 24

Нугзар не хотел туда возвращаться. Он откладывал этот визит неделями, прячась за учебой, за занятиями с Натальей Игоревной, за бесконечными делами, которые придумывал сам себе. Но документы нужны были срочно – школьная комиссия требовала оригиналы свидетельств для участия в городской олимпиаде, и без них его не допускали. Бабушка предлагала сходить сама, но парень отказался. Нельзя, чтобы она видела это. Отец был таким, каким он его и оставил: пьяным, злым и голодным до денег. Дом пахнул перегаром и запустением, на кухне громоздилась гора немытой посуды. Андрей сидел за столом в старой майке, с мутными глазами, и пялился на бутылку, которую уже почти допил. — Ты, — сказал он, когда Гибадуллин вошёл. — Пришёл, значит. Бездельник. — Мне нужны документы, — сказал юноша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мои свидетельства. Для олимпиады. — Какая олимпиада? — отец усмехнулся, и в усмешке было что-то мерзкое. — Ты, наверное, там бабки с дедом объедаешь, а не учишься. — Документы, — повторил подросток, проходя в комнату, где когда-то жил. Стены были голыми, шкаф пуст, только на полке лежала папка с бумагами. Он взял её, проверил содержимое – всё на месте. Собрался уходить. — Стой, — сказал отец, поднимаясь. Он шатался, но в глазах была агрессия. — Ты у меня денег не взял? У матери? А ну признавайся. — Я ничего у вас не брал, — ответил Нугзар, направляясь к выходу. — Врёшь! — Андрей шагнул к нему, схватил за плечо, развернул. — Ты всегда врал! Как мать! Тоже уехала, бросила, денег не даёт... — Отпусти, — тихо сказал Нугзар. Но отец не слушал. Он замахнулся и ударил с размаху, кулаком в скулу. Сила была пьяной, но от этого не менее болезненной. Удар пришёлся в кость, и парень пошатнулся, прижимая руку к лицу. — Тварь, — зарычал Андрея, занося руку для второго удара. — Я тебя научу уважать отца! Парень не думал. Раньше он бы стерпел, сжал зубы и ушёл. Но не теперь. Не после всего, что было. Не после того, как он начал верить, что заслуживает лучшего. Он ударил в ответ в челюсть. Не кулаком, а ребром ладони, как учил дед. Отец покачнулся, схватился за стену, но устоял. В его глазах промелькнул испуг: он не ожидал, что сын даст сдачи. — Ещё раз тронешь – я тебя убью, — сказал Гибадуллин. В голосе его была та самая сталь, которую он перенял у Натальи Игоревны. — Я не шучу. Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Спустился по лестнице, накинул капюшон и зашагал прочь подальше от этого дома, от этого запаха, от этой жизни. Глаза жгло от слёз, но он не плакал. Он не дал бы себе права. Он шёл к ней. Наталья Игоревна открыла дверь и сразу поняла, что что-то не так. Нугзар стоял на пороге, ссутуленный, бледный, в расстёгнутой куртке, с папкой в дрожащей руке. На скуле, ближе к глазу  багровела гематома, которая уже начала расплываться, а из рассечённой губы сочилась кровь, тонкой струйкой стекая на подбородок. — Нугзар! — она шагнула к нему, взяла за плечи, заглянула в лицо. — Что случилось? Тебя ударили? — Отец, — коротко ответил он, не поднимая глаз. — Я ему тоже дал. Я пришёл за документами. — Господи, — выдохнула она, втягивая его в квартиру. — Заходи быстро. Иди в ванную, я сейчас. Парень покорно прошёл в ванную, скинул куртку, сел на край ванны, привалившись спиной к кафельной стене. Щёку жгло, голова гудела, но внутри было пусто и тихо. Он сделал это. Он снова ударил отца. И не чувствовал ни вины, ни облегчения. Только усталость. Наталья Игоревна вошла с аптечкой, опустилась перед ним на корточки, быстро и ловко достала перекись водорода, вату, бинт. Она была сосредоточена и спокойна, но в движениях чувствовалась тревога. — Подними голову, — сказала Лазарева, смачивая вату. — Будет щипать, потерпи. Он подчинился. Она аккуратно промокнула разбитую губу, затем приложила вату к скуле. Он вздрогнул от боли, но не отстранился. — Ты не должен был возвращаться, — сказала она, осторожно обрабатывая рану. — Зачем ты пошёл? Я бы съездила с тобой. — Я не хотел, чтобы бабушка видела, — ответил он. — Это моё. Она посмотрела на него, и в её взгляде была такая глубина сочувствия, что он почти почувствовал, как комок подступает к горлу. — Твоё, — повторила Наталья Игоревна. — Нугзар, ты не обязан справляться со всем один. Ты понял? Если тебе нужна помощь, ты можешь попросить. Я рядом. Она закончила обрабатывать рану, наклеила пластырь на скулу, и на губу положила мазь, которая должна была заживить рассечение. — Нужно приложить лёд, чтобы не опухло. Я сейчас принесу. Наталья Игоревна вышла, а Нугзар остался сидеть, глядя на свои руки. Он сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как ноет рука. Лазарева вернулась с пакетом замороженных овощей, завернула его в полотенце и аккуратно приложила к его скуле. — Держи. Будет холодно, но так надо. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что, — ответила она, садясь на пол рядом с ним, прислонившись спиной к стене. Они сидели в тишине, только капала вода из крана. Её присутствие успокаивало, как и в прошлый раз, когда он пришёл к ней разбитым. — Я ударил его, — сказал парень наконец, не глядя на неё. — Он замахнулся, и я ударил. Снова Она не ахнула, не осудила, не спросила, как он мог. Просто кивнула. — Ты защищался. Это не преступление. — Но я ему тоже сделал больно. Я видел его лицо... Он испугался. Наверное, он снова не думал, что я отвечу. — Иногда это единственный способ, чтобы тебя услышали, — сказала Наталья Игоревна тихо. — Не оправдываю, но понимаю. Ты не железный. Ты имеешь право защищаться. Гибадуллин повернул к ней голову, чувствуя, как тянет скулу. — Вы не злитесь на меня? — Нет, — сказала она просто. — Я злюсь на него. Потому что он сделал тебе больно. И я вижу, что ты сам мучаешься от этого. Этого достаточно. Она сняла компресс, проверила рану, и подросток поймал себя на том, что смотрит на неё, на то, как она сосредоточена, как заботлива. Она была строгой, требовательной, но в такие моменты он видел ту, которая гладила его по голове, которая танцевала с ним на сцене, которая сейчас сидела на холодном кафельном полу рядом с ним и держала его за руку, не замечая холода. — Лучше? — спросила Лазарева. — Да, — ответил Нугзар, и это было правдой. — Тогда идём на кухню. Я сделаю чай. И ты расскажешь мне, что там было. Не всё, если не хочешь, но... мне важно знать, что ты не один справляешься с этим. Она помогла ему подняться, и они прошли в кухню. Свет лампы казался мягче, теплее. Она поставила чайник, достала его любимую кружку. Он сел за стол, сжимая в руках папку с документами. — Они у тебя? — спросила она, кивнув на папку. — Да. Теперь всё в порядке. — Почему ты не сказал дедушке? Он бы пошёл с тобой. — Не мог, — просто сказал Нугзар. — Дед не должен больше видеть, что зять творит. Это всё равно что заново рвать старую рану. Она кивнула. Поставила перед ним кружку, села напротив. — Ты умный, Нугзар. И сильный. Но иногда силы нужно беречь. Ты не обязан быть героем каждый день. — Я знаю, — сказал он, делая глоток горячего чая. — Нет, не знаешь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Если бы знал, ты бы попросил о помощи. Ты всегда держишь всё в себе. И мне это знакомо, потому что я сама такая. Наталья Игоревна помолчала, потом добавила: — Я тоже долго не умела просить. Думала, что я сильная, что справлюсь. Но потом поняла, что иногда, чтобы остаться сильной, нужно позволить кому-то быть рядом. Парень слушал, и каждое слово находило отклик где-то глубоко внутри, в той части его души, которую он всегда прятал. — Я хочу научиться, — сказал он тихо. — Просить. — Ты уже учишься. Ты пришёл ко мне. Это и есть просьба. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что он почувствовал, как боль в скуле отпускает. Рядом с ней всё становилось проще – не потому, что она решала его проблемы, а потому, что она верила, что он сам может их решить. — Я хочу, чтобы вы знали, — сказал Гибадуллин, ставя кружку. — То, что вы сделали для меня... это больше, чем просто уроки. Это... спасение. Вы дали мне надежду. Когда я хотел умереть, вы показали, что есть смысл жить. Она замерла. Наклонила голову, и он увидел, как блеснули её глаза. — Нугзар... — Я знаю, это звучит пафосно, — торопливо добавил он. — Но я правда так думаю. Без вас я бы не выкарабкался. Она медленно встала, подошла к нему, и, не говоря ни слова, нежно, но крепко обняла, прижимая его голову к плечу. Он закрыл глаза и позволил себе просто быть, без защиты, без брони. — Ты не один, — прошептала Наталья Игоревна. — Никогда не один. Юноша кивнул, чувствуя, как её пальцы перебирают его волосы, как она гладит его по голове, как в этом жесте есть всё: забота, любовь, обещание быть рядом. — Спасибо, — прошептал он. — Не надо меня благодарить, — ответила она. — Просто... дай мне быть рядом. И всё будет хорошо Лазарева убрала руки, подняла его за подбородок и посмотрела в глаза. — А сейчас иди домой. Бабушка ждёт. Скажешь, что упал, ушибся. Я завтра приду к вам, проверю, как заживает. — Хорошо, — согласился подросток. Встал, взял папку, оделся. У двери обернулся. — Наталья Игоревна? — Да? — Вы мне нравитесь. Она улыбнулась. В её глазах блеснули слёзы. — Я знаю, Нугзар. Ты мне тоже нравишься. Как ученик, как человек, как друг. А теперь иди. Нугзар вышел. На улице снова шёл снег, но теперь он не чувствовал холода. В груди горел огонь не боли, а надежды. Надежды на то, что всё будет хорошо. И он верил в это. Впервые за долгое время. Дома его встретили бабушка и дед. Они ничего не спросили, только посмотрели на его лицо, и в глазах деда промелькнула тень понимания. — Ты справился? — спросил дед тихо. — Справился, — ответил парень . — Теперь всё в порядке. — Иди отдыхай, — сказал дед и похлопал его по плечу. — Хороший ты у нас, Нугзарчик. Юноша улыбнулся и пошёл в свою комнату. Лёг на кровать, достал телефон и написал Наталье Игоревне короткое сообщение: «Спасибо, что есть». Через минуту пришёл ответ: «Ты есть. Это главное». Он улыбнулся, закрыл глаза и уснул спокойным, глубоким сном. Впервые за последние годы без кошмаров. А за окном падал снег, укрывая город белым покрывалом, стирая старые раны и давая начало новому дню. Дню, в котором он не был один.