Часть 27

Школа опустела. Зимние каникулы только начались, и теперь длинные коридоры, ещё вчера наполненные шумом и смехом, стояли в гулкой, почти осязаемой тишине. Только снег за окнами падал белыми хлопьями, медленно укрывая школьный двор и голые ветви деревьев, и в этой тишине было что-то тревожное, почти болезненное. Наталья Игоревна стояла у окна на втором этаже, на площадке между кабинетами, откуда открывался вид на заснеженный город. Она приехала забрать забытые журналы, но задержалась у окна, глядя, как снежинки кружатся в вихре ветра. В руке у неё была сигарета. Собственно, она курила уже третью – не потому, что хотела, а потому, что не знала, что ещё делать. Каникулы начались, и вместе с ними пришло то самое одиночество, которое она так боялась. В школе она была нужна ученикам, коллегам, директору. У неё была цель, расписание, планы. А дома её ждала пустая квартира, холодильник с парой яблок и тишина, которая гудела в ушах. Она не знала, чем себя занять. Книги не шли, фильмы казались скучными, даже любимый мятный чай не приносил удовольствия. Она чувствовала себя потерянной, как корабль без штурвала, и это чувство было ей ненавистно. Лазарева затянулась, выпустила дым в открытую форточку и замерла, когда услышала шаги. Кто-то шёл по коридору неторопливо, но уверенно. Она повернула голову и увидела Нугзара. Он был в своей обычной чёрной куртке, с рюкзаком за спиной, и выглядел так, будто не ожидал никого встретить. — Нугзар? — она удивилась. — Ты почему в школе? Каникулы же. — Я... — он запнулся, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я заходил к Эдуарду Яновичу. Он просил помочь с библиотекой. А вы что здесь? — Журналы забыла, — ответила она. На её губах появилась лёгкая улыбка. — А теперь вот стою, смотрю на снег. Он подошёл ближе, остановился на расстоянии шага, и заметил сигарету в её руке. Этот жест – она стояла с сигаретой, затягиваясь с лёгкой грустью в глазах – был настолько неожиданным, что он не знал, как реагировать. Но что-то внутри него толкнуло его вперёд, и он, сам не понимая зачем, сказал: — Можно мне... закурить? Она подняла бровь, удивлённо посмотрела на него. — Ты куришь? — Не то чтобы... — парень замялся. — Иногда. Редко. Очень редко. Я не привык, но... Она молчала секунду, глядя на него. В его глазах была неуверенность, почти робость, которая так не вязалась с его высоким ростом и угловатой фигурой. Она вздохнула, докурила свою сигарету, погасила её в специальной банке, которая всегда стояла у неё в сумке, и протянула ему пачку — Держи. Возьми одну. Он взял сигарету с лёгким замешательством, чувствуя, как пальцы почти касаются её ладони. Дрожащими руками он попытался зажечь зажигалку, но она дрожала, и он не мог поймать огонёк. — Давай помогу, — сказала Наталья Игоревна, забирая у него зажигалку. Она поднесла её к сигарете, и пламя вспыхнуло, освещая его лицо на мгновение. Гибадуллин глубоко затянулся и тут же закашлялся, согнулся пополам, чувствуя, как в глазах выступают слёзы. — Ты точно куришь? — спросила она с лёгкой усмешкой, убирая зажигалку. — Похоже, это твоя первая сигарета в жизни. — Нет, — ответил он, откашливаясь. — Первая в этом месяце. Я... я не курю много. Иногда просто... нужно успокоиться — Сигареты не успокаивают, — сказала она, глядя в окно. — Это иллюзия. Они только создают новый повод для беспокойства. — Тогда почему вы курите? — спросил юноша и сам удивился своей смелости. Наталья Игоревна посмотрела на него с удивлением, потом усмехнулась, но без иронии. — Потому что я тоже иногда живу иллюзиями. — она замолчала, а потом добавила: — Наверное, все мы в чём-то иллюзионисты. Юноша тоже замолчал, глядя на снег. Сигарета в его руке почти погасла. Он не затягивался больше, просто держал её, чувствуя, как тепло от тлеющего кончика греет пальцы. — Наталья Игоревна, — сказал он тихо, не глядя на неё. — Я хочу бросить. Курить. Не сейчас, но... я решил. Это глупо – травить себя. Тем более когда есть столько других проблем. — Хорошее решение, — ответила она, и в голосе её прозвучала лёгкая грусть. — Я тоже думала об этом. Но как-то не доходили руки. — Я помогу вам, — вырвалось у него. Подросток сам испугался своих слов. — Я имею в виду... я могу напоминать. Если хотите. Наталья Игоревна посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное. — Ты очень добрый, Нугзар. Иногда я забываю об этом. — она докурила сигарету, погасила её и сунула окурок в карман. — Идём, покажешь мне, что ты там делал у Эдуарда Яновича. Нугзар кивнул, чувствуя, как внутри разливается лёгкое тепло. Они пошли на улицу. Он шёл чуть позади, разглядывая её фигуру в тёмном пальто, как снег запутывается в её распущенных волосах, как она иногда поворачивает голову, чтобы убедиться, что он идёт рядом. Она не ждала его, но она принимала его присутствие. Этого было достаточно. В библиотеке было тепло и тихо. Эдуард Янович уже ушёл, оставив им ключи, чтобы они закрыли кабинет после себя. Парень показал ей книги, которые разбирал, объяснил, что ему помогал с инвентаризацией. Она слушала, кивая, и в какой-то момент села на стул рядом с ним. — Ты много занимаешься, — сказала Наталья Игоревна. — Не устаёшь? — Иногда, — признался он. — Но это помогает. — Помогает от чего? Он поднял на неё глаза. В её голосе была мягкость, которая бывала только в такие минуты, когда они были вдвоём. Обычно она была строгой, требовательной, но сейчас она была просто женщиной, которая пыталась понять его. — Помогает не думать, — сказал он честно. — Когда я занимаюсь, голова занята. Не остаётся места для лишних мыслей. — А для каких мыслей не остаётся места? — спросила она, и голос её был тихим Гибадуллин замер. Не ожидал такого вопроса. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Он всегда боялся говорить с ней, боялся сказать что-то лишнее, что-то, что нарушит ту хрупкую грань, которая существовала между ними. — Для разных, — ответил он уклончиво. — Для тревог. Для сомнений. Для... для всего. Лазарева кивнула, понимая, что он не хочет говорить больше. Она видела его робость, его неуверенность, и это трогало её. В школе он был другим: упёртым, иногда дерзким, но здесь, наедине с ней, он становился мягче, почти беззащитным. — Нугзар, — сказала она. Тот поднял голову. — Почему ты слушаешься только меня? Я заметила. Другие учителя жалуются, что ты иногда грубишь, а меня ты слушаешься без вопросов. Юноша замялся. Этот вопрос застал его врасплох. — Я не знаю, — сказал он. — Наверное, потому что вы... вы верите в меня. Вы видите во мне что-то, чего не видят другие. Вы не боитесь быть строгой, но вы справедливы. Это... это важно. Она долго смотрела на него, потом тихо заговорила: — Я не знаю, как это объяснить, но я чувствую, что с тобой что-то изменилось в моей жизни. Возможно, я слишком сильно привязалась к тебе. И это неправильно. Но я не могу с этим ничего сделать. Ты стал для меня кем-то большим, чем ученик. Ты стал другом. Возможно, даже кем-то большим. Подросток не нашёлся, что ответить. Её слова ударили по нему как молния, и он понял, что она говорит о том же, о чём думал он. О той тонкой грани, которая стиралась между ними с каждым днём. — Я тоже чувствую это, — сказал он наконец. — Но я боюсь, что ошибаюсь. Что я не понимаю что-то. Что это просто... моя фантазия. — Это не фантазия, — сказала Лазарева. — Это реальность. И мне тоже страшно. Страшно ошибиться, сделать больно тебе или себе. Поэтому я и сказала тогда, что надо подождать. — Я помню, — сказал Нугзар . — Я готов ждать. Она встала, подошла к окну. За ним всё так же падал снег, укрывая город белым покрывалом. — Каникулы только начались, а я уже схожу с ума, — сказала она вдруг, и голос её был почти жалобным. — Дома тишина. Я не знаю, куда себя деть. Школа – это моя жизнь, а сейчас... она пуста. — Я могу приходить к вам, — предложил он и тут же испугался, что сказал лишнее. — Если хотите. Заниматься. Или просто... быть рядом. Она повернулась к нему. В её глазах блеснули слёзы, которые она быстро смахнула. — Ты не должен этого делать, Нугзар. Ты должен отдыхать, гулять, заниматься своими делами. Я не хочу отнимать у тебя время. — Вы не отнимаете, — сказал парень. — Вы даёте. Каждый раз, когда я с вами, я становлюсь сильнее. Я учусь не только физике. Я учусь жить. Наталья Игоревна долго молчала, глядя на него. Потом шагнула ближе и обняла его. — Ты удивительный, — прошептала она. — Не каждый подросток умеет так говорить. Не каждый взрослый умеет. Гибадуллин не отвечал. Он просто стоял, чувствуя, как её тепло разливается по его телу, и знал, что это мгновение он запомнит навсегда. Они вышли из школы вместе. Снег всё падал, и улицы были пустынны. Она остановилась на пороге, глядя на него. — Спасибо за сегодняшний день, — сказала она. — Он был лучше, чем я ожидала. — Спасибо вам, — ответил он. — За то, что позволили мне быть рядом. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у него перехватило дыхание. — До встречи, Нугзар. — До встречи, Наталья Игоревна. Он пошёл в одну сторону, она – в другую. Снег кружился между ними, стирая следы, и каждый шёл своей дорогой. Но в глубине души они знали: они обязательно встретятся снова. Потому что зимние каникулы были долгими, а одиночество – невыносимым, когда есть тот, кто может стать его лекарством. Когда Лазарева зашла в свой подъезд, поднялась в квартиру и закрыла дверь, она прислонилась к стене и закрыла глаза. В голове крутились слова Нугзара, его неуверенный голос, его робкие взгляды. Она чувствовала, что что-то меняется в ней – то, что она пыталась подавить, но не могла. «Что я делаю? — спросила она себя. — Зачем я позволяю этому случиться?» Но ответа не было. Только чувство, что она на правильном пути. Что он не просто ученик. Что он – часть её жизни. И что как бы она ни сопротивлялась, это уже не изменить. А Нугзар шёл по заснеженной улице и улыбался. Впервые за долгое время он чувствовал, что его любят. И что он тоже способен любить. Даже если это чувство не было взаимным в том смысле, в котором он хотел, оно было настоящим. И этого было достаточно, чтобы жить дальше.