Часть 33

Утро выдалось морозным и ясным. Солнце, редкое для января, висело над крышами, как бледный фонарь, и снег под его лучами искрился так, что резало глаза. Наталья Игоревна подходила к школьному крыльцу, неся в одной руке тяжёлый портфель с тетрадями, в другой – пакет с пособиями, которые вчера так и не успела разобрать. Лямка портфеля предательски сползала с плеча, пакет бил по ноге, и она уже мысленно попрощалась с хорошим настроением на весь оставшийся день. — Давайте помогу. Голос раздался откуда-то сбоку, и прежде чем Лазарева успела обернуться, пакет с пособиями перекочевал в руки Нугзара. Парень возник словно из ниоткуда — Ты сегодня рано, — заметила она. — Решил перед уроками повторить кое-что, — он заглянул в пакет. — У вас тут что, библиотека? — Почти. Бери, раз взялся. Занесёшь в кабинет? — Конечно. Они вошли в вестибюль. Там уже толпились ученики – кто-то стряхивал снег с ботинок, кто-то спешно дописывал домашку на подоконнике. Наталья Игоревна поздоровалась с вахтёршей, и они с Гибадуллиным стали подниматься на третий этаж. В кабинете было холодно – окно оказалось приоткрытым, и морозный воздух выстудил помещение за ночь. Лазарева поёжилась и бросилась закрывать створку, а Нугзар тем временем поставил пакет на учительский стол и вдруг замер, глядя на стопку бумаг. — Что там? — спросила она, возвращаясь. — Да так, — он быстро сунул руку в карман куртки, будто что-то прятал. — Я пойду, урок скоро. — Иди. Он вышел, а Наталья Игоревна, подойдя к столу, заметила на самом краю, под уголком учебника, сложенный вчетверо листок. Она развернула его – и дыхание перехватило. Почерк был его. Торопливый, чуть угловатый, но строки – строки были не про формулы. В её глазах – январский лёд и пламя, В её речах – точёная сталь. Она несёт незримое знамя Туда, где мне неведома печаль. И если б мир раскололся на части, И если б рухнул небесный свод, Я знаю точно: она – моё счастье, Мой компас верный, мой горизонт, мой взлёт. Лазарева перечитала дважды. Трижды. Потом аккуратно, почти благоговейно сложила листок и убрала во внутренний карман пиджака, где обычно носила только самое важное. Сердце колотилось где-то у горла, и она несколько минут стояла неподвижно, глядя в окно на заснеженные ветки. «Глупости, — сказала Наталья Игоревна себе. — Просто стихи. Просто мальчишеская дурь. Ничего не значащие слова». Но внутри что-то дрожало – тонко, на самой грани слышимости, как натянутая струна. Тем временем на другом конце школы Нугзар сидел на уроке биологии. Учительница – пожилая, рассеянная Марья Степановна – монотонно объясняла строение клеточной мембраны, и класс тихо дремал под её голос, как под шум далёкого прибоя. Парень расположился на предпоследней парте, перед ним лежал не учебник, а тот самый сложенный листок – черновик, с которого он переписывал стихи набело. Он перечитывал строки снова и снова, и на губах его блуждала странная, отсутствующая полуулыбка. Он думал о том, прочтёт ли она. Поймёт ли. И что скажет, когда они встретятся вечером. — Гибадуллин. Окрик раздался так близко, что юноша вздрогнул. Он поднял голову: над ним нависал Соколов. Димка стоял, опершись руками о парту, на его круглом лице расползалась та самая пакостная ухмылка, которая обычно предвещала очередную порцию грязи. — Чего тебе? — спросил Нугзар, машинально прикрывая листок ладонью. — Стишки, что ли? — Соколов попытался выхватить бумагу, но подросток отдёрнул руку. — Ого, да ты, я смотрю, прям поэт. И кому посвящаем? Уж не нашей ли Наталье Игоревне? Несколько голов вокруг повернулись в их сторону. Марья Степановна поправила очки и что-то неразборчиво пробормотала, продолжая чертить на доске. — Отойди, — сказал Нугзар тихо. — А что такого? — Соколов наклонился ближе, понижая голос до шёпота, но достаточно громко, чтобы слышали соседние парты. — Ты же с ней, говорят, уже и в постели побывал. Расскажи, как оно – с училкой-то? Она страстная? Или так, бревно бревном? В классе повисла тишина – такая густая, что стало слышно, как за окном каркают вороны. Кто-то хихикнул и тут же осёкся. Нугзар поднялся из-за парты. Медленно. Спокойно. Так, как поднимается не загнанный в угол зверёныш, а тот, кто точно знает: одного удара хватит. Он оказался выше Соколова почти на полголовы. И когда заговорил, его голос звучал не громко, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Слушай сюда, Соколов, — произнёс Гибадуллин, глядя прямо в глаза однокласснику. — Ты сейчас закроешь свой поганый рот. И больше никогда – слышишь? – никогда не произнесёшь её имени. Даже шёпотом. Даже во сне. Потому что если я узнаю, что ты ещё хоть раз позволил себе грязную шутку в её адрес, я сделаю так, что твои родители будут тебя по всей школе искать. По частям. Димка побледнел. Ухмылка сползла с его лица, как талый снег с крыши, оставив только растерянность и страх. — Ты чего, Нугзар... — начал он, отступая на шаг. — Я же просто пошутил... — А я нет, — отрезал тот. — Сядь на место и молчи. И Соколов сел. Просто развернулся и сел, не сказав больше ни слова. Класс проводил его изумлёнными взглядами, а Нугзар опустился на стул и спрятал листок в тетрадь. Пальцы чуть дрожали, но лицо оставалось каменным. Он знал, что этот разговор ещё аукнется. Но ему было всё равно. На большой перемене Наталью Игоревну вызвали к директору. Она шла по коридору, чувствуя, как внутри нарастает холод. Не тот холод, что от январского мороза, а другой – липкий, неприятный, какой бывает перед серьёзным разговором. Её туфли стучали по линолеуму, а в голове крутилась одна мысль: «Донесли. Кто-то донёс». Директор восседал за массивным дубовым столом. Рядом с ней, скрестив руки на груди, стоял Громов. Его серые глаза поблёскивали тем самым неприятным блеском, который Лазарева уже успела возненавидеть. — Присаживайтесь, Наталья Игоревна, — директор указала на стул. Лазарева села, выпрямив спину. — Я вызвал вас по деликатному вопросу, — Виктор Петрович сцепила пальцы в замок. — До меня дошли слухи. Очень нехорошие слухи. Говорят, что у вас... особые отношения с учеником одиннадцатого класса Нугзаром Гибадуллиным. — Какие именно «особые»? — спросила Наталья Игоревна ровно. — Не притворяйтесь, — встрял Громов. — Мне доложили, что вы флиртуете с ним на уроках. Что он задерживается у вас после занятий допоздна. И, — он сделал паузу, смакуя момент, — что некоторые видели, как вы целовались после уроков. Лазарева почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Но голос остался твёрдым. — Кто «некоторые»? Кто конкретно это видел? Назовите имена. — Это не имеет значения, — отрезал завуч. — Факт в том, что такие слухи порочат репутацию школы. — Факт в том, — она поднялась со стула, — что никаких «особых отношений» у меня с этим учеником нет. Я занимаюсь с ним дополнительно по физике и готовлю к областной олимпиаде. Это входит в мои должностные обязанности. Всё остальное – грязные домыслы. — Ну-ну, — Громов усмехнулся. — А стихи он вам тоже в рамках олимпиады пишет? Лазарева замерла. Откуда он... — Я не понимаю, о чём вы. — А я думаю, понимаете, — завуч шагнул ближе. — Давайте позовём самого Гибадуллина. Пусть он нам расскажет, что происходит между вами. Виктор Петрович вздохнул и нажал кнопку селектора. — Пригласите в кабинет Нугзара Гибадуллина. Через пять минут юноша стоял на пороге директорского кабинета. Он вошёл спокойно, кивнул директору, мельком глянул на Лазареву – и по его лицу пробежала тень. Он сразу понял, зачем его вызвали. — Здравствуйте, — сказал он ровно. — Здравствуй, Нугзар, — Виктор Петрович указала на стул рядом с Лазаревой. — Присаживайся. У нас к тебе серьёзный разговор. Он сел. Наталья Игоревна не смотрела на него. Она глядела прямо перед собой, в стену, и только желваки на её скулах выдавали напряжение. — Скажи, пожалуйста, — начал директор, — как ты можешь охарактеризовать твои отношения с Натальей Игоревной? Нугзар помолчал. Потом повернулся к Громову, который стоял у окна с видом прокурора, и спросил: — А в чём, собственно, дело? Меня обвиняют в чём-то конкретном или просто устроили допрос? — Отвечай на вопрос, — рыкнул завуч. — Хорошо, — Гибадуллин откинулся на спинку стула. — Отношения у нас рабочие. Я готовлюсь к олимпиаде по физике, она мой преподаватель. После уроков я дополнительно занимаюсь у неё, потому что программу одиннадцатого класса пропустил, когда... по семейным обстоятельствам. Всё. — А как же слухи о флирте? — прищурился Громов. — О том, что ты задерживаешься допоздна? — Я задерживаюсь, потому что задачи сложные, — ответил парень, не моргнув глазом. — И потому что у меня дома не всегда есть условия для занятий. Вы же знаете про моего отца? Хотите, я расскажу? Громов осёкся. Про отца Гибадуллина знала вся школа. — А что насчёт того, что вас видели целующимися? — тихо спросил директор Нугзар выдержал паузу. Он чувствовал, как Наталья Игоревна рядом с ним затаила дыхание. — Виктор Петрович, — сказал он, и его голос зазвучал так спокойно и уверенно, что даже Громов перестал переминаться с ноги на ногу, — давайте начистоту. Кто-то пустил слух. Я даже знаю, кто именно и зачем. Но это неважно. Важно другое: где доказательства? Где свидетель, который готов подтвердить это лично, а не анонимно? Где хоть что-то, кроме сплетен? — Но согласись, — вмешался завуч, — сам факт того, что учитель и ученик проводят столько времени вместе, уже вызывает вопросы. — Вызывает, — кивнул Гибадуллин. — У тех, кто хочет видеть грязь. А я вижу другое: педагога, который тратит своё свободное время, чтобы помочь проблемному ученику выкарабкаться. Которая могла бы написать на меня докладную и выгнать, но вместо этого занимается со мной бесплатно, по вечерам, после рабочего дня. — Он повернулся к директору. — Знаете, что было полгода назад? Я матерился на остановке, срывал уроки, дрался и думал о том, чтобы всё закончить. А теперь я кандидат на областную олимпиаду. Как вы думаете, благодаря кому? В кабинете повисла тишина — Если это называется «флирт», — продолжил Нугзар тихо, — то у нас с вами разные словари. А если забота о будущем ученика – преступление, тогда я не знаю, зачем мы все здесь находимся. Директор посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевел глаза на Громова. — Пётр Семёнович, — сказал она устало, — у вас есть конкретные доказательства? — Я... — завуч замялся. — У меня есть показания ученика Соколова, который утверждает... — Соколов? — перебил Нугзар с усмешкой. — Тот самый, который полгода меня травил и которого я на прошлой неделе заставил извиняться за грязные шутки? Серьёзно? Его показания – это ваш главный козырь? Громов побагровел. — Ты как разговариваешь со старшими, Гибадуллин? — Я разговариваю с теми, кто обвиняет моего учителя в том, чего она не делала, — отрезал юноша. — И я имею на это право. — Достаточно, — директор поднял руку. — Я услышал достаточно. Пётр Семёнович, в следующий раз, прежде чем инициировать подобные разбирательства, позаботьтесь о более весомых аргументах. Наталья Игоревна, приношу извинения за доставленные неудобства. Нугзар, спасибо тебе за прямоту. Все свободны. Лазарева поднялась и молча вышла из кабинета. Нугзар – за ней. В коридоре она остановилась, опершись рукой о подоконник, и несколько секунд стояла, глубоко дыша. Пальцы, сжимавшие деревянный край, побелели. — Наталья Игоревна, — начал он, подходя ближе, — вы как? — Нормально, — ответила она сухо. — Спасибо. Ты хорошо говорил. — Я говорил правду. — Да, — она оторвалась от подоконника и посмотрела на него. — Именно поэтому это сработало. Лазарева пошла в кабинет, а Нугзар остался в коридоре. Ему предстоял ещё один урок, потом самостоятельная по истории, потом ожидание вечера. А до вечера нужно было как-то дожить. Когда уроки закончились, он, не заходя в столовую, сразу направился к кабинету физики. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Лазарева стояла у окна, спиной к нему. Плечи её были опущены, голова чуть наклонена. В тусклом зимнем свете, падавшем из окна, её силуэт казался хрупким, почти прозрачным. Она не слышала, как он вошёл. — Наталья Игоревна, — негромко позвал он. Она вздрогнула и быстро поднесла руку к лицу. Но он успел заметить, успел увидеть, как она торопливо вытирает щёки. Она плакала. Парень почувствовал, как внутри что-то оборвалось и одновременно вскипела ярость на тех, кто довёл её до слёз, и нежность такой силы, что перехватило дыхание. Он подошёл к ней. Близко. Так близко, как никогда раньше не решался. Она стояла, опустив руки, и всё ещё пыталась взять себя в руки. Юноша видел, как дрожат её ресницы, как подрагивают губы. — Можно? — спросил он тихо. И, не дожидаясь ответа, обнял её. Осторожно. Бережно. Так, как обнимают самое дорогое, что боишься разбить. Одна его рука легла ей на спину, другая – чуть выше, прижимая её плечи. Он чувствовал, как она напряглась в первое мгновение, как замерла, не дыша. А потом выдохнула. И на какую-то долю секунды прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Лазарева позволила себе эту слабость. На три удара сердца. На пять. На семь. А потом мягко, но решительно отстранилась. Поправила пиджак, провела ладонью по волосам. Когда она подняла глаза на Нугзара, они были сухими. — Спасибо, — сказала она голосом, в котором уже звенела привычная сталь. — Но так нельзя. — Я знаю, — ответил он просто. — Но иногда можно Она слабо улыбнулась той самой улыбкой, которую он видел всего пару раз за всё время их знакомства. Улыбкой, которая делала её моложе, мягче, человечнее. — Мне нужно идти домой, — сказала она, собирая вещи. — Ты идёшь? — Иду. Но... Он помедлил, подбирая слова. — Что? — Я выйду через чёрный ход. Она замерла с портфелем в руке. — Зачем? — Чтобы вы смогли нормально выйти через главный, — пояснил подросток, глядя в сторону. — Без меня. Так будет лучше. Меньше поводов для разговоров. Лазарева посмотрела на него долгим взглядом. В этот момент она поняла то, что, возможно, понимала уже давно, но боялась сформулировать: этот парень стал для неё кем-то бо́льшим, чем просто ученик. И он заботился о ней так, как не заботился никто и никогда. — Нугзар, — сказала она тихо. — Да? — Ты... — она запнулась. — Ты замечательный. Он улыбнулся. Не криво, не насмешливо, как обычно, а тепло и чуть грустно. — Я знаю. Идите. Увидимся завтра. Он развернулся и пошёл к чёрной лестнице. Лазарева проводила его взглядом, пока его силуэт не растворился в полумраке коридора. Потом глубоко вздохнула, поправила шарф и вышла через главный вход –  одна, под перешёптывания редких учеников, ещё остававшихся в вестибюле. На улице смеркалось. Мороз крепчал, снег под ногами пел свою бесконечную январскую песню. Лазарева шла домой и думала о том, что сегодняшний день мог закончиться катастрофой. Но вместо этого он закончился его объятием – коротким, почти невесомым, но оставившим на её плечах тепло, которое она чувствовала до самого дома. «Так нельзя», — повторила она себе, открывая дверь подъезда. Но в глубине души знала: иногда то, что нельзя, – это единственное, что удерживает тебя на плаву.