Часть 36

Четвёртый день Нугзар лежал на кровати и смотрел в потолок. Он изучил его до мельчайших подробностей. Вот трещина, похожая на русло пересохшей реки. Она тянется от люстры к углу. Вот жёлтое пятно от давнего потопа, случившегося ещё когда он был ребёнком и молния пробила крышу. Вот крошечная точка, которую он когда-то посадил пластилиновой пулей из игрушечного пистолета. Ему было лет шесть. Он помнил, как мать смеялась, глядя на это пятнышко, а потом сказала: «Ничего, сынок, это даже красиво, как звезда на белом небе». Теперь «звезда» казалась просто грязным следом. Парень лежал, закинув руки за голову, и слушал, как за окном воет февральский ветер. В комнате было тихо, только тикали старые ходики на стене да изредка доносился с кухни приглушённый голос бабушки. Она говорила по телефону с кем-то из соседок или, может, с матерью. Нугзар не вслушивался. Он думал о том, что через два дня уедет. Билет на поезд лежал в кармане старой джинсовки, которая висела на спинке стула. Он купил его позавчера – просто зашёл на вокзал после того, как бесцельно бродил по городу несколько часов, и взял первый попавшийся рейс. В другой город. Туда, где никто его не знает, где нет ни этой школы, ни этого кабинета физики, ни третьей парты у окна. Где нет Натальи Игоревны. От одной мысли о ней внутри всё сжималось в тугой, болезненный ком. Он запретил себе вспоминать. Запретил себе думать о её голосе, о её руках, поправляющих ему воротник, о её глазах – голубых, как горное озеро, в которые он провалился однажды и не выбрался до сих пор. Запретил и, конечно, не мог не думать. Потому что всё, что он делал последние полгода, было ради неё. Учёба – чтобы она увидела, какой он способный. Олимпиада – чтобы она гордилась. Вальс – чтобы она улыбнулась. Стихи – чтобы она знала. А она просто развернулась и ушла. Нугзар перевернулся на бок, лицом к стене. Обои были старые, в мелкий цветочек, выцветший от времени. По ним пробегала тень от ветки, качающейся за окном. Он следил за этой тенью и старался ни о чём не думать. Но мысли лезли сами. Вчера дед ходил в школу. Надевал свой лучший костюм, тот самый, в котором пять лет назад водил Нугзара на первое сентября. Вернулся мрачный, молчаливый, сел на кухне и долго смотрел в одну точку. Бабушка не спрашивала – она и так всё поняла по его лицу. — Отчислили, — сказал дед наконец. — Приказ подписан. Громов этот... он сказал, что три докладных – перебор. Что решение окончательное. — Можно же обжаловать? — спросила бабушка дрогнувшим голосом. — Можно. Но это займёт время. А пока он не ученик. Нугзар тогда вышел из комнаты и встал в дверях кухни. Дед поднял на него глаза. В них стояла такая боль, что у парня защемило в груди. — Деда, — сказал он тихо, — не надо никуда ходить. Я сам разберусь. — Как разберёшься? — дед сжал кулаки. — Они же тебя... они же тебя просто выкинули, как щенка! — Я уеду, — сказал Нугзар. — В другой город. Попробую поступить хоть куда-нибудь. Может, в вечернюю школу, может, экстерном. Неважно. Бабушка заплакала. Дед молча встал и вышел во двор. А теперь он лежал и смотрел в потолок. Четвёртый день. Вещи были собраны. Старый чемодан, доставшийся от деда, стоял в углу, набитый учебниками, тетрадями и небогатым гардеробом. Сверху лежала папка с документами, которые он успел забрать из школы до того, как приказ вступил в силу. И отдельно, во внутреннем кармане куртки, – сложенный вчетверо листок со стихами. Теми самыми. Он не знал, прочла ли она их. Может, выбросила, не глядя. Может, даже не заметила. Но он не мог их оставить. Слишком много себя вложил в эти строки. В дверь постучали. — Нугзар, — позвала бабушка, — выйди. У нас гости. Он не ответил. Не хотелось никого видеть. Наверное, кто-то из соседей или дальних родственников – бабушка обзванивала всех в попытке найти помощь. Но Нугзар уже не верил в помощь. Он вообще ни во что не верил. Дверь приоткрылась. На пороге стояла не бабушка. — Здравствуй, сынок. Нугзар медленно сел на кровати. В дверях стояла мать. Она похудела с их последней встречи, которая была осенью, – тогда она приезжала на пару дней, привозила деньги и обещания, которые так и не сдержала. Но сейчас она выглядела иначе: не было в глазах той привычной виноватой суетливости, того бегающего взгляда, который всегда выводил его из себя. Она просто стояла и смотрела на него спокойно, прямо, с какой-то новой, непривычной решимостью. — Мам? — голос у него сорвался, и он сам не заметил, как это вышло по-детски, по-мальчишечьи, так, как он не называл её уже много лет. — Я приехала, как только узнала, — она шагнула в комнату, присела на край кровати. — Бабушка позвонила. Они помолчали. Нугзар смотрел на неё и чувствовал, как в горле растёт ком. Он скучал. Оказывается, он очень, очень по ней скучал. Все эти месяцы он запрещал себе думать о ней, как запрещал думать о Наталье Игоревне. Но сейчас, когда мать сидела рядом, гладила его по голове своей прохладной ладонью, он вдруг понял, что запреты не работают. Что можно сколько угодно строить из себя взрослого, а внутри всё равно остаётся ребёнок, которому нужна мама. — Не плачь, — сказала она тихо, хотя он не плакал. — Мы что-нибудь придумаем. — Я уезжаю, — сказал он, отводя глаза. — Послезавтра. Уже билет взял. — Куда? — Неважно. Лишь бы не здесь. Она вздохнула и ничего не ответила. Через полчаса они все сидели за одним столом. Бабушка поставила чайник, нарезала домашний пирог с капустой – тот самый, который Нугзар любил с детства. Дед сидел во главе стола, суровый, молчаливый, но в его глазах теплилась какая-то надежда. Мать – напротив Нугзара. Она смотрела на него и молчала, но в этом молчании было больше любви, чем в иных словах. — Рассказывай, — сказала она наконец. — Всё рассказывай. Что у тебя случилось? Парень долго молчал. Он вертел в руках чашку с чаем, смотрел, как чаинки кружатся на дне. Потом поднял глаза на мать, на бабушку, на деда  и вдруг понял, что больше не может носить это в себе. — Я люблю её, — сказал он. За столом стало тихо — Кого? — спросила мать, хотя, кажется, уже догадалась. — Наталью Игоревну, — выговорил он с трудом, и имя её обожгло губы. — Мою учительницу. По физике. Бабушка ахнула и прижала ладонь ко рту. Дед нахмурился, но ничего не сказал. Мать продолжала смотреть на него спокойно, без осуждения. — Я знаю, что это глупо, — продолжил юноша, глядя в стол. — Я знаю, что она старше. Что она педагог, а я ученик. Вернее, бывший ученик. Что между нами ничего не может быть. Но я... я ничего не могу с собой сделать. Он замолчал, переводя дыхание. — Она меня не любит, — сказал Гибадуллин тише. — Она меня даже видеть не хочет. Я просил её поговорить, а она ушла. Просто развернулась и ушла. И тогда я понял, что... что смысла нет. Школы нет. Её нет. Ничего нет. Поэтому я уеду. Попробую поступить хоть куда-нибудь. Может, получится. Мать встала из-за стола, обошла его и села рядом. Взяла его руки в свои — Сынок, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты не должен убегать. — А что мне делать? — он поднял на неё измученные глаза. — Что мне делать, если единственный человек, ради которого я хотел жить, считает меня пустым местом? — Ты не знаешь, что она считает, — вмешался дед. Он заговорил впервые за весь вечер, и его голос звучал глухо, но твёрдо. — Ты спросил у неё? Прямо? — Я пытался. Она не захотела разговаривать. — А ты пробовал ещё раз? — спросила бабушка. Нугзар промолчал. Мать всё ещё держала его руки. — Послушай меня, — сказала она. — Я совершила в жизни много ошибок. Самая большая – что я ушла от вас с отцом тогда, когда тебе нужна была мать. Я не смогла. Я испугалась. Я думала, что будет лучше, если я исчезну. И знаешь что? Это не стало лучше. Ни для тебя, ни для меня. Она помолчала, подбирая слова. — Когда я приезжала осенью, я видела тебя потерянным. Ты был злой, колючий, ты никому не верил. А потом, по телефону, бабушка рассказывала, что ты изменился. Что ты начал учиться, что у тебя появились друзья, что ты стал улыбаться. И я поняла: что-то произошло. Кто-то на тебя повлиял. Теперь я знаю, кто. — Она, — выдохнул Нугзар. — Да. Она. И я благодарна ей за это. Потому что она сделала то, что не смогла сделать я, – она дала тебе надежду. — А теперь она её отняла. — Или тебе так кажется, — тихо сказала мать. — Ты говоришь, она ушла. Но ты знаешь почему? Ты знаешь, что было у неё в душе в тот момент? Может, она испугалась так же, как я когда-то. Может, она тоже думает, что ты её не любишь. Нугзар поднял глаза. — Я написал ей стихи, — признался он. — Там всё написано. Если бы она прочла, она бы поняла. — Может, она прочла, — сказала бабушка. — И может, именно поэтому она молчит. Потому что не знает, что с этим делать. За столом повисла долгая пауза. Ветер за окном стих, и в тишине было слышно, как тикают ходики на стене – размеренно, неумолимо, отсчитывая минуты, которых у Нугзара почти не осталось. — Я всё равно уеду, — сказал он наконец. — Билет уже куплен. Попробую начать с чистого листа. — А если она тебя любит? — вдруг спросила мать. Парень замер. — Что? — Что, если она тебя любит? — повторила мать. — Ты об этом подумал? Что, если она сейчас сидит одна в своей квартире и думает о тебе? Что, если она тоже не спит ночами? Что, если она ждёт, что ты придёшь? — Не ждёт, — он покачал головой. — Она сказала: «Иди домой». Это всё, что она сказала. — Люди говорят не то, что чувствуют, — вмешался дед. — Особенно когда им страшно. Я знаю. Я твою бабушку три года звал замуж, а она отказывала, потому что боялась. А потом сама пришла. И вот мы уже сорок лет вместе. Бабушка улыбнулась сквозь слёзы. — Ты ещё молодой, — сказала она. — Ты думаешь, что любовь – это когда всё сразу и навсегда. А любовь – это когда страшно, больно, непонятно, но ты всё равно остаёшься. Бноша обвёл взглядом стол. Бабушка, вытирающая глаза уголком платка. Дед, суровый снаружи и мягкий внутри. Мать, вернувшаяся после долгих лет отсутствия, — уставшая, но больше не убегающая. Все они были здесь. Все они верили в него. И вдруг он понял. Он всё это время думал, что один. Что его бросили, предали, отшвырнули. А на самом деле у него была семья. У него были люди, которые любили его, несмотря ни на что. Которые прошли через свои собственные ошибки и не сломались. — Я не знаю, что делать, — сказал он честно. — А ты не решай прямо сейчас, — ответила мать. — У тебя есть два дня. Поговори с ней. Хотя бы попробуй. Если она скажет «нет», тогда уедешь. Но если ты уедешь, не попытавшись, ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Я знаю. Я жалею. Нугзар долго смотрел на мать. Потом на бабушку. Потом на деда. И впервые за последние дни в его груди шевельнулось что-то, похожее не на боль. На надежду. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Мать встала, обняла его и поцеловала в макушку – так же, как делала это в детстве. Он прижался к ней, чувствуя запах её духов — всё тот же, старый, памятный с тех времён, когда ему было пять лет и мир казался огромным и добрым. — Я люблю тебя, — сказала она. — И твоя учительница, если она хоть немного умна, тоже полюбит. Потому что ты — лучший сын на свете. Нугзар не ответил. Но впервые за долгое время он улыбнулся. Поздно вечером, когда все разошлись, он лежал в своей комнате и снова смотрел в потолок. Только теперь он видел не трещины и пятна. Он видел ту самую пластилиновую точку, которую посадил в шесть лет. И в тусклом свете уличного фонаря она действительно была похожа на звезду. Мать была права. Он не должен убегать. Он должен попробовать. Завтра он пойдёт к ней. Постучит в дверь. И скажет всё, что не успел сказать тогда, в пустом коридоре, стоя с перебинтованной рукой и разбитым сердцем. А если она снова уйдёт — что ж. У него есть билет. Но хотя бы он попробует.