Часть 39

Город встретил Нугзара серым небом и промозглым ветром, который пробирался под куртку, сколько ни застёгивай молнию. Это был не тот город, где он вырос, – не было здесь ни знакомых улиц, ни старого парка с покосившейся скамейкой, ни школы на холме. Здесь всё было чужое: серые панельные многоэтажки, разбитые тротуары, непривычная сетка маршрутов, в которой он путался первые дни. Он жил у друга, у Паши Королёва, бывшего одноклассника, который переехал сюда ещё после девятого класса. Паша учился в местном колледже на автомеханика, снимал крошечную комнату в коммуналке на окраине и был рад любой компании. Комната была обшарпанная, с потрескавшимся потолком и вечно подтекающим краном на общей кухне, но Нугзар не жаловался. Он вообще почти не разговаривал в эти дни. — Слушай, ну ты как вообще? — спросил Паша однажды вечером, когда они сидели на продавленном диване и смотрели старый телевизор, показывающий помехи. — Нормально, — ответил Гибадуллин, не отрывая взгляда от экрана. — Ага, нормально, — хмыкнул Паша. — Ты уже неделю как тень ходишь. Может, расскажешь, что стряслось? — Нечего рассказывать. Паша вздохнул и больше не спрашивал. Он знал Нугзара ещё с тех времён, когда тот был весёлым, громким, задиристым мальчишкой. Видеть его таким – молчаливым, погасшим, – было странно и больно. Дни тянулись однообразно. Нугзар просыпался рано, пил чай на общей кухне под неодобрительные взгляды соседей – пожилой женщины в бигудях и вечно пьяного мужика из дальней комнаты. Потом одевался и уходил в город. Он ходил по объявлениям. Искал работу. Это оказалось труднее, чем он думал. Без аттестата его нигде не брали – ни грузчиком, ни разнорабочим, ни даже дворником. «ПТУ? — переспрашивали его. — Так поступать только с сентября. А сейчас что? Иди пока подрасти, пацан». Он возвращался в коммуналку, садился на диван и снова смотрел в одну точку. Телефон лежал рядом. И почти каждый день он звонил. Высветилось: «Н.И. Лазарева». Нугзар смотрел на экран и не двигался. Телефон вибрировал, полз по колченогой тумбочке, а он просто смотрел, как буквы мигают на дисплее. Потом звонок обрывался. Через несколько минут приходило сообщение: «Перезвони, пожалуйста». Или: «Я волнуюсь». Или: «Я знаю, что ты меня слышишь». Он читал каждое. И не отвечал. Почему? Он сам не мог объяснить. Может быть, потому что боялся услышать в её голосе жалость. Может быть, потому что стыдился того, что уехал, не героем, не победителем, а изгнанником, вышвырнутым за ворота. Может быть, потому что не хотел, чтобы она знала, как ему плохо. Он обещал ей, что справится, а сам сидел в чужой коммуналке и не мог найти даже самой паршивой работы. Но на десятый день что-то изменилось. Был вечер. Паша ушёл на ночную смену в автосервис, соседи разбрелись по своим углам, и в комнате стало тихо, только ветер гудел за окном да капала вода из крана на кухне. Нугзар сидел на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, в точности как в тот, последний вечер перед отъездом. И когда телефон зазвонил снова, он вдруг взял его. Посмотрел на экран. «Н.И. Лазарева». И поднял трубку. — Алло, — сказал он. На том конце повисла пауза –  такая долгая, что он подумал, не оборвалась ли связь. Потом раздался её голос. — Нугзар. Она произнесла это так, словно не верила, что он ответил. Словно ждала этого звонка сто лет. — Привет, — сказал он тихо. — Ты взял трубку, — выдохнула она. — Да. Взял. И снова пауза. Он слышал её дыхание – частое, сбивчивое, как после бега. Где-то на заднем плане у неё что-то шумело – кажется, чайник. Или это у него в ушах шумело от волнения. — Как ты? — спросили они одновременно, и это вышло так неловко, что оба замолчали. — Ты первый, — сказала она. — Нет, — он чуть усмехнулся, впервые за эти дни. — Вы первая. Как вы? Лазарева ответила не сразу. — Я... нормально. Устала. Много работы. Третья четверть, сам знаешь. Вечная неразбериха с отчётами. Громов бесит. Ничего нового. — А как ваше здоровье? — спросил он. — Вы болели тогда, после аппендицита. И потом, в ноябре. Вы вообще следите за собой? — Нугзар... — Следите? — Да, — она, кажется, улыбнулась. — Слежу. Не курю. Сплю по шесть часов. Иногда даже обедаю. — Уже прогресс. Он снова замолчал, подбирая слова. — А Эдуард Янович как? — спросил он. — Всё так же книги мне подсовывает? — Подсовывает. Спрашивает о тебе каждый день. Говорит, что без тебя на литературе скучно. Светлана Михайловна тоже передаёт привет. — Передайте им привет обратно. — Передам. Она помолчала, и он услышал, как она что-то передвинула – может быть, кружку или телефон переложила в другую руку. — Нугзар, — сказала она осторожно, — а ты? Расскажи, как ты. Где ты живёшь? Что ешь? Ты вообще в порядке? Он отвёл глаза от окна, посмотрел на трещину в стене, на чужой постер с какой-то рок-группой, на облупившийся подоконник. — Живу у друга, — сказал он уклончиво. — У Паши. Помните его, приходил к нам? — Королёв? Да, помню. Хороший парень. — Да. Он здесь в колледже. Приютил меня пока. — А работа? — спросила она. — Ты говорил, что будешь искать. Нугзар закрыл глаза. — Ищу, — соврал он. — Пока ничего подходящего. Но я в порядке. Правда. — Ты точно в порядке? — Точно. Она не поверила. Он знал, что она не поверила. Лазарева вообще была удивительно чуткой к его настроению – всегда знала, когда он врёт, когда ему больно, когда он прячется за колкостями и молчанием. — Нугзар, — сказала она мягко, — если тебе трудно, ты можешь мне рассказать. Я не буду давить. Но я хочу знать правду. Он долго молчал. За окном стемнело окончательно, и в комнате горела только настольная лампа, бросая жёлтый круг на стол. Где-то за стеной соседка в бигудях включила радио, и оттуда доносилась старая песня – тихая, грустная, про любовь на расстоянии. — Трудно, — признался он наконец. — Но это нормально. Я справлюсь. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Он вдруг понял, что слишком много говорит о ней и слишком мало о себе, и спросил: — А как ваше сердце? — Что? — Сердце. Вы говорили тогда, что иногда у вас колет. От нервов. Проходили обследование? — Господи, Нугзар, — она издала звук, средний между смехом и всхлипом. — Ты спрашиваешь про моё сердце? — Да. А что такого? — Ты сидишь в чужом городе, без аттестата, без работы, неизвестно где, а спрашиваешь про моё сердце? — Ну да. Она замолчала, и он услышал, как она сглотнула. — Ты невозможный человек, Гибадуллин, — сказала она наконец. — Ты знаешь об этом? — Догадываюсь. — Моё сердце в порядке, — сказала она тихо. — Оно просто... скучает. Очень скучает. Парень прижал телефон к уху крепче, словно это могло сделать её ближе. — Я тоже скучаю, — сказал он едва слышно. Теперь пауза была не неловкой, а наполненной. Такой, в которой слова уже не нужны – всё сказано между строк. — Я подам апелляцию, — заговорила Лазарева, и её голос стал деловым, собранным, как на уроке. — Я нашла кое-что важное. Ольга Викторовна, которая написала на тебя докладную, перепутала фамилии. Она хотела наказать Гизатуллина, а записала тебя. Я заставила её признаться. Теперь у нас есть все основания требовать отмены приказа. Юноша слушал и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Правда? — спросил он. — Правда. Я же обещала тебе. Я сделаю всё, чтобы тебя восстановили. — Спасибо. — Не благодари. Это моя работа. Ну, — она запнулась, — не только работа. Ты понимаешь. — Понимаю. За стеной радио заиграло новую песню  повеселее. Соседка загремела посудой. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку — Знаешь, что я сегодня нашла? — спросила вдруг Лазарева. — Что? — Твою записку. В ящике стола. Ту, где ты написал, что я красивая и сильная. Она пролежала там, кажется, несколько месяцев. Нугзар улыбнулся – впервые за долгое время по-настоящему. — Я думал, вы её выбросили. — Я её храню. Вместе со стихами. — Значит, два доказательства, — сказал он. — Два, — подтвердила она. — Улики. Они оба замолчали, но это было хорошее молчание как одеяло, под которым тепло. — Вы сказали тогда, — начал Нугзар, — что через полгода всё решится. Помните? — Помню. — Полгода ещё не прошло. — Я знаю. Но мне кажется, кое-что уже решилось. — Что именно? — Я больше не боюсь, — сказала она просто. — Я перестала бояться в тот день, когда ты уехал. Я поняла, что бояться – это когда теряешь что-то важное. А я уже потеряла. Теперь осталось только вернуть. Нугзар прикрыл глаза и представил её сидящую на своей кухне, в той же чёрной кружке с чаем, с телефоном у уха. Представил её голубые глаза, её прямой стан, её пальцы, которыми она, наверное, сейчас нервно теребит край салфетки. — Я вернусь, — сказал он. — Я обещал. — Я помню. Я жду. Они проговорили ещё час. Парень расспрашивал её о школе, об учителя. Она рассказывала о новых учениках, о том, что Соколова наконец-то вызвали к директору за его проделки, о том, что Громов понемногу сбавляет обороты. Он слушал её голос, и ему казалось, что она сидит рядом, как тогда, на подоконнике, положив голову ему на плечо. Когда разговор подошёл к концу, Лазарева сказала: — Я буду звонить. — Я буду брать трубку, — ответил он. — Обещаешь? — Обещаю. — Спокойной ночи, Нугзар. — Спокойной ночи, Наташа. Он положил телефон на тумбочку и лёг на диван. В комнате было холодно, одеяло кусалось, подушка пахла чужим домом. Но внутри, в самой сердцевине, горел огонь. Тот самый, который она зажгла в нём полгода назад и который не смогли потушить ни отчисление, ни чужой город, ни долгие дни одиночества. Он заснул и впервые за долгое время не видел снов. А Наталья Игоревна в своей квартире сидела у окна и смотрела на тающий мартовский снег. Телефон лежал у неё на коленях, ещё тёплый после долгого разговора. Она улыбалась и не могла остановиться. Он взял трубку. Спросил про её сердце. Назвал её по имени. Что бы ни случилось дальше, у неё уже было всё, ради чего стоило бороться.