Часть 43

Весна в этом году выдалась ранняя и дружная. Уже в начале апреля снег сошёл окончательно, и на газонах проклюнулась первая робкая трава. Школьный двор, ещё недавно серый и унылый, теперь пестрел жёлтыми головками мать-и-мачехи, и на переменах ученики высыпали на улицу, подставляя лица тёплому солнцу. Нугзар ждал её у ворот после шестого урока. Стоял, прислонившись плечом к старому тополю, и делал вид, что читает что-то в телефоне. На самом деле он не видел экрана. Все его мысли были заняты предстоящим разговором. — Гибадуллин, ты сегодня какой-то загадочный, — раздался рядом знакомый голос. Он поднял глаза. Лазарева стояла в двух шагах, с портфелем в одной руке и папкой в другой, и смотрела на него с лёгким прищуром, который обычно предвещал каверзный вопрос на уроке. — Я нормальный, — сказал он, пряча телефон в карман. — Наталья Игоревна, можно вас на минутку? — Мы вроде бы и так разговариваем. — Да, но... — он вдруг замялся, как мальчишка. — Я хотел пригласить вас на чай. Ко мне. Бабушка пирог испекла. Лазарева чуть склонила голову. — Пирог? Это официальное приглашение? — Вполне. Бабушка будет рада. Дед тоже. Они вас давно не видели — А ты? — спросила она тихо, так, чтобы никто из пробегающих мимо учеников не услышал. — Я – особенно. Через час они уже сидели на кухне. Пахло яблочным пирогом, чаем с чабрецом и ещё чем-то неуловимым, что Нугзар всегда ассоциировал с домом. Бабушка суетилась, пододвигая к гостье то варенье, то сливки, то свежие булочки, и приговаривала, что Наталья Игоревна «совсем отощала на своей работе». — Да что вы, Галина Петровна, — отмахивалась Лазарева, — я нормально питаюсь. — Нормально у неё, — ворчал дед, выглядывая из-за газеты. — Знаем мы это «нормально». Тетради да контрольные – вот и весь обед. Парень сидел рядом с ней и пил чай, почти не участвуя в разговоре. Он просто смотрел. На то, как она держит чашку. На то, как поправляет волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо. На то, как смеётся шутке деда Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Лазарева вдруг поймала его взгляд. На мгновение замерла, не донеся чашку до рта. Потом поставила её на блюдце и, дождавшись, пока бабушка отвернётся к плите, одними губами спросила: «Что?» Он покачал головой: ничего. Но она уже всё поняла. Она видела этот взгляд и раньше на уроках, на репетициях вальса, там, в коридоре, когда он умолял её поговорить. Только теперь в его глазах не было ни отчаяния, ни боли. Только любовь. Тихая, спокойная, глубокая, как апрельское небо за окном. — Что ты так смотришь? — спросила она, когда бабушка и дед ненадолго отвлеклись на телевизор в соседней комнате. — Любуюсь, — ответил он просто. — Нугзар... — А что? Нельзя? — он чуть подвинулся ближе. — Знаете, я когда-то боялся ваших глаз. — Моих глаз? — она удивлённо приподняла бровь. — Да. Они такие голубые, что в них можно замёрзнуть. Как в ледяной воде. Мне казалось, что если вы на меня посмотрите, я просто... исчезну. — А теперь? — А теперь я знаю, что под этим льдом тепло. Очень много тепла. И я больше не боюсь. Я хочу быть там под этим льдом. Всегда. Наталья Игоревна опустила взгляд в чашку. Но он успел заметить, как дрогнули её ресницы. — Ты говоришь такие вещи, — прошептала она, — что у меня сердце останавливается. — Пусть не останавливается. Пусть бьётся. Мне нужно, чтобы оно билось. Под столом, скрытые от посторонних глаз скатертью, их руки нашли друг друга. Его пальцы переплелись с её. Она сжала его ладонь в ответ. Они сидели так, пока бабушка не вернулась из комнаты с новой порцией новостей про соседей. После чая, когда дед ушёл смотреть вечерние новости, бабушка вдруг тронула Наталью Игоревну за локоть. — Наташенька, можно вас на пару слов? В комнату. Там у меня альбом старый, хочу показать. Лазарева переглянулась с юношей – тот пожал плечами, – и послушно пошла за Галиной. В маленькой спальне, пропахшей лавандой и старостью, бабушка закрыла дверь и повернулась к ней. Глаза у неё были ясные, совсем не старческие, и смотрели они прямо, без обиняков. — Наталья Игоревна, — сказала она тихо, — я вас давно знаю. Ещё с тех пор, как вы молодым специалистом начинали. Я вас уважаю. Вы умная, порядочная, честная. Поэтому я спрошу прямо: что у вас с моим внуком? Лазарева замерла. Внутри похолодело. — Галина Петровна... — Нет, вы не подумайте, — бабушка подняла руку, — я не осуждаю. Я всё вижу. Как он на вас смотрит. Как вы на него смотрите. Как вы под столом руки держите, думая, что я старая и ничего не замечаю. — Она усмехнулась. — Я всё замечаю. Лазарева молчала, не зная, куда девать глаза. — Я одно хочу сказать, — продолжила бабушка, и голос её дрогнул. — Не играйте с ним. Пожалуйста. Не надо этих... экспериментов. Он мальчик сложный. Он много пережил. И если вы сейчас дадите ему надежду, а потом заберёте, он просто умрёт. Я не в переносном смысле. Я знаю, о чём говорю. — Галина Петровна, — Наталья Игоревна подняла на неё глаза и заговорила тихо, но твёрдо, — я не играю. У нас всё серьёзно. Я люблю его. Я знаю, что это звучит... неправильно. Я знаю, что я учитель, а он ученик. Но я не могу без него. И я не причиню ему боль. Я скорее себе причиню. Бабушка долго смотрела на неё. Потом её лицо смягчилось, и она улыбнулась той самой улыбкой, которую Нугзар так любил. — Вот и хорошо, — сказала она. — Вот и славно. А то я боялась, что вы сами ещё не разобрались. А теперь вижу: разобрались. — Вы не против? — спросила Лазарева с недоверием. — Против? — бабушка всплеснула руками. — Да я только «за»! Я уж думала, он никогда никого себе не найдёт. Угрюмый ходил, как сыч. А с вами ожил. Я вас благословляю, Наташенька. Честное слово. Лазарева вдруг всхлипнула и, повинуясь порыву, обняла старую женщину. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам. За него. За всё. — Ну-ну, — бабушка погладила её по спине, — будет сырость разводить. Пойдёмте к столу, пока чай не остыл Когда они вернулись на кухню, Гибадуллин подозрительно посмотрел на обеих. У Лазаревой были чуть покрасневшие глаза, бабушка загадочно улыбалась — Что случилось? — спросил он. — Женские разговоры, — отрезала бабушка. — Не твоего ума дело. Нугзар перевёл взгляд на Лазареву. Та кивнула: всё хорошо. Он не стал допытываться. Вечер опустился на город, когда они вышли из подъезда. Фонари уже зажглись, и их свет дрожал в лужах, оставшихся после дневного дождя. Пахло мокрой землёй и первой зеленью. — Я провожу вас, — сказал Нугзар. — Не надо, уже темно. — Именно поэтому надо. Они шли рядом, и их плечи иногда соприкасались. Улицы были пустынными, и можно было не прятаться, не оглядываться по сторонам. — Знаешь, что бабушка мне сказала? — спросила Наталья Игоревна, когда они подошли к её дому. — Что? — Чтобы я не играла с тобой. Потому что если я тебя обижу, ты просто не выживешь. Парень усмехнулся. — Она преувеличивает. — Нет, — Лазарева остановилась у подъезда и повернулась к нему. — Не преувеличивает. Я знаю, что ты чувствуешь. И я хочу, чтобы ты знал: я не играю. Я никогда не играла. — Я знаю, — сказал он. Их лица были совсем близко. Свет фонаря падал на её голубые глаза, делая их почти прозрачными. — В субботу, — сказала Лазарева, чуть запинаясь, — у нас дополнительные занятия. Ты помнишь? — Конечно. Олимпиада на следующей неделе — Жду тебя в шесть. Не опаздывай. — Не опоздаю. Она помедлила. Потом подалась вперёд и поцеловала его – коротко, но нежно, касаясь губами уголка его губ. Отстранилась и тут же оказалась в его объятиях. Он обнял её крепко, прижимая к себе всем телом, и она почувствовала, как сильно бьётся его сердце под тонкой тканью куртки. — Я люблю тебя, — прошептал он в её волосы. — Я знаю, — ответила она, утыкаясь лицом в его плечо. — Я тоже тебя люблю. Иди домой. Завтра увидимся. — Завтра. Он отпустил её неохотно, медленно разжимая руки. Она улыбнулась, провела ладонью по его щеке и скрылась в подъезде. Нугзар стоял у её дома ещё несколько минут, глядя на зажёгшееся окно. Потом развернулся и пошёл домой. На душе было спокойно и светло. Так, как не было уже очень, очень давно. В субботу в шесть. Он уже считал дни.