Часть 47

Будильник прозвенел в половине седьмого, и Наталья Игоревна открыла глаза мгновенно – сработала многолетняя привычка вставать затемно, собираться, бежать в школу. Но сегодня всё было иначе. Она лежала на боку, прижавшись щекой к чему-то тёплому и живому. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: это плечо Нугзара. Он спал рядом, на её диване, укрытый пледом, и его рука всё ещё обнимала её за плечи – так, как они заснули вчера. За окном серело, в комнате было прохладно, но под пледом, прижавшись друг к другу, они чувствовали только тепло. Лазарева приподнялась на локте и посмотрела на него. Ссадина на скуле подсохла, но синяк под глазом расцвёл всеми оттенками фиолетового. Губа всё ещё была припухшей. Но дышал он ровно, спокойно, и лицо во сне было безмятежным как у ребёнка, которому наконец-то ничего не угрожает. Ей не хотелось будить его. Но часы показывали без двадцати семь, а к восьми нужно быть в школе. — Нугзар, — позвала она тихо, коснувшись его плеча Он не пошевелился. — Нугзар, — повторила она чуть громче и легонько потрясла его за локоть. — Просыпайся. В школу пора. Он заворчал что-то неразборчивое, перевернулся на спину и приоткрыл один глаз. Второй, с синяком, открываться не хотел. — Который час? — прохрипел он. — Половина седьмого. Давай, вставай. У нас обоих первый урок в восемь. — У меня всё болит, — пожаловался он, но сел, морщась и потирая ушибленный бок. — Ничего, до свадьбы заживёт, — бросила Лазарева, поднимаясь с дивана, и тут же осознала, что именно сказала. Щёки чуть порозовели, но она постаралась не подать виду. — Я быстро в душ, а ты пока умойся на кухне. Полотенце на вешалке, зубная щётка новая в шкафчике. Давай-давай. Через двадцать минут они сидели на кухне. Наталья Игоревна успела принять душ, надеть строгую юбку и блузку, собрать волосы в привычный узел. Нугзар умылся, но рубашка его была всё та же, порванная на плече. Она вздохнула, глядя на него. — Так, после завтрака будем решать вопрос с твоим внешним видом. На столе появилась яичница с помидорами, тосты с маслом, творог, нарезанное яблоко и две кружки чая. Лазарева поставила перед ним тарелку и села напротив. — Ешь. — Я не хочу, — начал он. — Гибадуллин, — сказала она тоном, от которого у всего одиннадцатого «А» бегали мурашки по спине, — ты вчера обещал мне нормально питаться. Я за этим прослежу. Ешь. Нугзар вздохнул и взялся за вилку. Яичница исчезла с тарелки быстро, за ней последовали тосты и творог. Лазарева ела молча, поглядывая на него поверх чашки, и на её лице читалось удовлетворение. — Молодец, — сказала она, когда он доел. — А теперь давай разберёмся с лицом. — Что с лицом? — Фингал, Гибадуллин. У тебя фингал на пол-лица. Ты не можешь прийти в таком виде в школу. Начнутся вопросы, а нам вопросы не нужны. Она встала, порылась в ящике в ванной и вернулась с косметичкой. — Тональный крем, — объявила она, доставая маленький флакончик. — У меня светлый, подойдёт. Сиди смирно. Парень покорно замер, пока она лёгкими, осторожными движениями наносила тональный крем на синяк под глазом и ссадину на скуле. Её пальцы скользили по его коже, он на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. — Всё, — сказала она, отступая на шаг и оценивая результат. — Почти незаметно. Если не приглядываться. — Спасибо, — он усмехнулся. — Теперь я ещё и накрашенный. — Ничего, потерпишь. Рубашку я тебе дам. У меня есть одна... — она запнулась. — Осталась от Андрея. Он забыл, когда съезжал. Я думала выбросить, да так и не выбросила. Она чистая. Юноша помрачнел при упоминании бывшего, но спорить не стал. Рубашка действительно была чистой, хоть и чуть широковатой в плечах. Он застегнул её, заправил в брюки. — Ничего, — оценила Лазарева. — Сойдёт. В школу они поехали порознь – она на автобусе, он пешком, чтобы не вызывать лишних подозрений. У ворот она обогнала его и вошла первой, кивнув вахтёрше. На математике и физике она его не трогала. Это было сознательное решение: Нугзар и так был в центре внимания после возвращения, и любое лишнее слово могло подлить масла в огонь. Она спрашивала других учеников, объясняла тему ровным голосом и даже не смотрела на третью парту у окна чаще, чем на остальные. Он тоже не лез. Сидел тихо, записывал, изредка поднимал руку, но она вызывала Ветрову, Соколова, кого угодно, только не его. И оба знали, что это не холодность. Это была забота. Они защищали друг друга. После уроков они встретились в условленном месте – в сквере за школой, где обычно гуляли мамы с колясками, и никто из учеников не ходил. Лазарева ждала его, сидя на лавочке, и когда он подошёл, подняла голову. — Как рука? — спросила она первым делом. — Нормально. А у тебя голова не болит? — Нет. Ты готов идти домой? — Готов, — он замялся. — Я, наверное, к бабушке с дедушкой... — Нет, — перебила Лазарева. — Что «нет»? — Ты останешься у меня. Пока бабушка с дедушкой не вернутся и пока ты не поправишься окончательно. Я буду за тобой присматривать. — Но... — Нугзар, — она встала и взяла его за руку, не обращая внимания на то, что вокруг могут быть люди, — ты вчера весил как пушинка. У тебя рёбра просвечивают. Ты едва не упал в голодный обморок. Я не отпущу тебя одного. Поживёшь у меня неделю. Будешь нормально есть, нормально спать. Я за этим прослежу. Ты меня понял? Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. — Понял, — сказал он. — Слушаюсь, Наталья Игоревна. — Вот и хорошо. Вечером они снова были на её кухне. Наталья Игоревна приготовила ужин – на этот раз полноценный: суп, гречка с котлетами, салат. Она поставила перед ним полную тарелку и села напротив, скрестив руки на груди. — Пока не съешь всё, из-за стола не выйдешь. — Ты как моя бабушка, — усмехнулся он. — Я серьёзнее твоей бабушки. Ешь. Он ел, а она следила за каждым его движением. Когда тарелка опустела, она удовлетворённо кивнула и налила им обоим чай. — Ты знаешь, что ты домашний тиран? — спросил Гибадуллин, откидываясь на спинку стула. — Я педагог. Это почти то же самое. — Это точно. Он помолчал, глядя в свою чашку, а потом вдруг выдал: — А интересно, если я перестану есть, ты меня накажешь? Поставишь в угол? Вызовешь родителей? Лазарева поперхнулась чаем. — Что за глупая шутка? — Ну, мне просто интересно. Какие у домашнего тирана методы воздействия? Кроме супа и котлет? — Гибадуллин, — она покачала головой, но губы её уже разъезжались в улыбке, — ты невыносим. — Я серьёзно! Ты говорила: «Пока не съешь – не выйдешь». А что было бы, если бы я не съел? Лекция по физике? — Всё, хватит, — она рассмеялась и легонько ударила его ладонью по плечу. — Ещё одно слово, и завтра на завтрак будет овсянка без сахара. — О, нет, только не овсянка! — он картинно схватился за сердце, и она засмеялась громче, свободнее, чем когда-либо в школе. А потом смех стих, и она вдруг подалась вперёд и прижалась к нему, прямо лбом к его плечу, ладонями к его груди. Он обнял её в ответ, и они замерли так, сидя на кухне, под тёплым светом лампы. — Я так за тебя испугалась вчера, — прошептала она. — Я знаю. Прости. — Не извиняйся. Просто... просто не исчезай больше. Никогда — Не буду. Она подняла голову. Их лица были совсем близко. Он наклонился и поцеловал её осторожно, помня о разбитой губе, но всё равно нежно. Она ответила, запуская пальцы в его густые кудри, и на несколько долгих секунд мир за пределами кухни перестал существовать. — Пойдём спать? — предложила она, отстраняясь. — Завтра опять рано вставать. — Пойдём. Они улеглись на диване – теперь уже привычно, без неловкости. Он лёг на спину, она устроилась рядом, положив голову ему на плечо. Плед укрывал их обоих, и под ним было тепло, уютно, как в коконе. — Знаешь, — сказал подросток, обнимая её и медленно, задумчиво гладя ладонью по спине, — я никогда не думал, что буду вот так засыпать. С кем-то. — Я тоже, — призналась она. — После Андрея я думала, что больше никогда никого не пущу в свою жизнь. А потом появился ты. На остановке. И послал меня. — Я был дурак. — Был, — согласилась она. — Но теперь ты мой дурак. Он улыбнулся в темноте, и его ладонь продолжала скользить по её спине медленно, убаюкивающе. Лазарева чувствовала, как расслабляется каждая мышца, как уходит напряжение дня, как тепло его тела проникает в неё и заполняет всё. — Завтра, — прошептала она, — я приготовлю овсянку. С мёдом, а не без сахара. — Ты всё-таки тиран. — Нет. Просто я тебя люблю. — И я тебя. Она закрыла глаза. Его сердце билось под её щекой ровно, спокойно, сильно. Его рука всё ещё гладила её спину, но движения становились всё медленнее: он засыпал. — Спокойной ночи, Нугзар, — прошептала она. — Спокойной ночи, Наташа. Через несколько минут они оба спали – впервые за долгое время спокойно, глубоко, без снов. Утром их ждала школа, олимпиада, экзамены, целая жизнь. Но это всё будет завтра. А сегодня они были просто вместе. И этого было достаточно.