Глава 68. Четыре года и девять месяцев

Три месяца Гермиона училась ненавидеть календарь. Раньше даты помогали держать жизнь в порядке: сроки, встречи, дни рождения, списки дел на неделю. Теперь каждая дата только подтверждала: Один день без него. Семь. Двадцать восемь. Пятьдесят три. В какой-то момент Гермиона перестала считать, потому что числа не приближали её к нему, а только доказывали, как легко жизнь умеет продолжаться без человека, вокруг которого ещё недавно держалась. Скорпиус рос. Это было одновременно счастьем и жестокостью. Он начал дольше удерживать взгляд, узнавать её голос и хмуриться во сне так похоже на Драко, что Нарцисса иногда выходила из комнаты под предлогом отдать распоряжение Тикки. Гермиона делала вид, что не замечает. Нарцисса делала вид, что выходит только по делу. В Мэноре вообще многое держалось на таких молчаливых договорах: не произносить лишнего, не смотреть слишком долго, не спрашивать, если ответ всё равно разрежет воздух. Гарри приносил списки членов Визенгамота и всё, что мог узнать неофициально. Макгонагалл присылала письма с сухими, почти школьными пометками на полях: “Слишком эмоционально”, “Уточнить формулировку”, “Не использовать слово «милость»”. Нарцисса доставала из библиотеки Люциуса старые книги по судебному праву, родовым ограничениям и исполнению наказаний. Некоторые тома были защищены так мерзко, что один едва не укусил Гермиону за палец. Кингсли написал за неделю до назначенной даты. На закрытое слушание допускался только один представитель семьи. Нарцисса прочла письмо после неё и долго молчала. — Я должна была быть там, — сказала она наконец. Гермиона подняла глаза. — Мне жаль. На лице Нарциссы не было обиды. Только усталость. И это оказалось тяжелее любой обиды. — Тогда ты будешь говорить за нас обеих. Гермиона кивнула. В утро слушания она надела тёмно-синюю мантию. Скорпиус проснулся раньше обычного и возмутился сразу на весь дом, будто заранее понял, что его собираются оставить. Нарцисса держала его, пока Гермиона застёгивала мантию. Мальчик тянулся к её волосам, хмурился, пыхтел, пытался ухватить всё сразу и злился, когда мир не подчинялся его рукам. Гермиона поцеловала Скорпиуса в лоб, потом в щёку, потом в маленькую ладонь. Он тут же сжал её палец. — Иди, — тихо сказала Нарцисса. В Министерстве Гарри проводил её до лифта. Он стоял рядом в коридоре, слишком собранный, слишком бледный, и Гермиона видела, как ему невыносимо оставаться за дверью. Гарри привык входить туда, куда его не звали. Привык ломать невозможное плечом, палочкой, собственной жизнью. Но сегодня даже он не мог пойти с ней. Кингсли и так сделал больше, чем мог. — Я буду здесь, — сказал Гарри. Он помедлил, потом добавил: — Дыши. Она почти улыбнулась. Гарри тоже и улыбка у него вышла кривой. — Да, — сказала Гермиона. — Попробую. Закрытое слушание проходило в малом зале на нижнем уровне. Гермиона ненавидела такие комнаты: без окон, с ровными стенами, с чарами конфиденциальности, из-за которых звук становился плоским, будто каждое слово сразу превращалось в протокол. В зале сидели семеро. Кингсли — в центре. Рядом с ним ведьма с узким лицом и серебряной цепью Визенгамота на груди. Гермиона узнала Аделину Спэнсер: на суде та задавала вопросы без крика, без злости, почти вежливо, и именно поэтому её хотелось бояться. Ещё двое членов Визенгамота, представитель Отдела магического правопорядка, аврор с неподвижным лицом и секретарь с самопишущим пером. Для Гермионы оставили один стул. Она села и положила руки на стол. Кингсли открыл слушание без вступлений. — Мы собрались для рассмотрения вопроса об изменении порядка исполнения наказания Драко Люциуса Малфоя, осуждённого за укрывательство Люциуса Абраксаса Малфоя. Вина осуждённого не пересматривается. Предмет слушания — мера и место исполнения наказания с учётом обстоятельств, представленных после суда. — Миссис Малфой, — произнесла Спэнсер, поднимая взгляд от бумаг, — вы понимаете, что само проведение этого слушания уже может быть расценено как особое отношение к вашей семье? — Да. — И всё равно настаиваете? Гермиона могла бы начать с Люциуса. С проклятия. С заключений целителей. С того, что Драко добровольно сдался аврорам. Она выучила десятки вариантов начала. Но выбрала самый простой. — Потому что пять лет Азкабана в этом случае — не правосудие. Это удобная форма мести. В комнате стало тихо. Спэнсер чуть прищурилась. — Осторожнее с формулировками. Самопишущее перо зашуршало быстрее. Представитель правопорядка сцепил пальцы. — Драко Малфой укрывал разыскиваемого преступника. Это установленный факт. Люциус Малфой находился вне контроля Министерства именно благодаря действиям вашего мужа. — Я понимаю. — Тогда что именно вы оспариваете? — Не факт. Смысл. Спэнсер откинулась на спинку кресла. — Смысл? — Суд увидел укрывательство преступника. Но отказался учитывать, что Люциус Малфой не скрывался для продолжения преступной деятельности. Он не собирал сторонников, не пытался вернуть влияние. В тот момент он был единственным человеком, который понимал природу проклятия и мог помочь мне выжить. Гермиона услышала собственный голос и удивилась, насколько ровно он звучал. — Он был преступником. Я этого не отрицаю. Он был беглецом. Он был человеком, которого я имела все причины ненавидеть. Но он умер, спасая моего сына. Если закон не умеет держать в себе обе эти правды одновременно, проблема не во мне и не в Драко Малфое. Аврор подняла глаза. — Вы просите заменить Азкабан домашним арестом? — Я прошу заменить оставшийся срок заключения домашним арестом до истечения первоначально назначенного срока. Это было единственное, на что они могли надеяться. Просить свободы означало закончить это слушание, даже не начав его. — То есть почти пять лет. — Четыре года и девять месяцев на момент слушания. Волшебник из Визенгамота, до этого молчавший, тихо усмехнулся. — Вы понимаете, как это будет выглядеть? Богатый чистокровный осуждённый покидает Азкабан через три месяца и отбывает срок в собственном поместье. Другие за меньшие преступления сидят в камерах. — Да, — сказала Гермиона. — Я понимаю. Спэнсер внимательно смотрела на неё. — Именно поэтому я не прошу свободы. Не прошу отмены приговора. Не прошу вернуть ему общественное положение или право появляться там, где его кто-то увидит. Если бы я просила привилегию, я просила бы снять наказание. Я прошу клетку. Просто такую, в которой мой сын сможет знать лицо отца. Перо скрипнуло по пергаменту. — Домашний арест может быть жёстким. Настолько жёстким, насколько вам нужно, чтобы никто не назвал это поблажкой. Я не спорю с наказанием. Я спорю с тем, что Азкабан в данном случае уничтожает больше, чем должен. — Вы предлагаете достаточно строгие условия для человека, которого хотите вернуть домой, — заметила аврор. — Я хочу вернуть его домой живым. Эта фраза вышла тише остальных. И почему-то именно после неё никто не перебил. Спэнсер перелистнула документы. — В материалах указано, что обвинения в похищении и нарушении ареста были сняты. — Да. — Но укрывательство Люциуса Малфоя осталось доказанным. — Драко Малфой мог бежать после смерти Люциуса, — сказала она. — Не бежал. Мог использовать меня как оправдание на суде. Не использовал. Он позволил арестовать себя, потому что понимал, что нарушил закон. Я прошу комиссию признать не его невиновность, а несоразмерность дальнейшего содержания в Азкабане обстоятельствам дела. Кингсли всё это время почти не двигался. Именно поэтому слушание ещё держалось. Здесь не было человека из Ордена. Не было друга Гарри. Не было того, кого Гермиона обняла в кабинете три месяца назад. Был министр магии, прячущий единственное, что мог для неё сделать, под слоями процедуры. — Периметр домашнего ареста, — произнёс представитель правопорядка. — Вы предлагаете Малфой-Мэнор? Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. — Не только. Спэнсер подняла брови. — Я прошу определить периметр не как одно здание, а как перечень родовых владений Малфоев, внесённых в Министерский реестр и закрытых для публичного доступа. — Вы просите разрешить осуждённому путешествовать между поместьями? — Я прошу разрешить перемещение между объектами, находящимися под одинаковым Министерским контролем. Только через опечатанную каминную сеть. С предварительным уведомлением Аврората. С фиксацией времени отправления и прибытия. Без выхода в общественное пространство. — Зачем? — Потому что цель ограничения — исключить общественный резонанс и возможность побега, а не создать условия, максимально похожие на Азкабан. Если все владения будут зарегистрированы, опечатаны и доступны для проверок, риск для общества не увеличится. Зато осуждённый останется невидимым для публики. Его никто не увидит. Общественного резонанса не будет. — А фактически он получит несколько домов вместо камеры, — сказала Спэнсер. Гермиона посмотрела ей прямо в глаза. Тишина стала неприятной. Потом Кингсли закрыл папку. — Комиссия удалится для обсуждения. В соседней комнате не было ничего, кроме двух кресел, графина воды и окна, заколдованного под серое небо. Гермиона не знала, сколько просидела там. Десять минут. Час. Ещё три месяца, сжатые до комнаты без настоящего воздуха. Когда её позвали обратно, она встала слишком быстро и едва не пошатнулась. В зале всё выглядело так же. Только папки лежали иначе. Кингсли стоял. — Комиссия рассмотрела представленные материалы, — начал он. — С учётом исключительных обстоятельств, содействия осуждённого следствию, отсутствия попытки побега, снятия сопутствующих обвинений, а также подтверждённой роли Люциуса Малфоя в предотвращении смерти Гермионы Малфой и Скорпиуса Люциуса Малфоя, постановлено изменить порядок исполнения наказания. Гермиона перестала чувствовать пальцы. — Заключение в Азкабане заменить домашним арестом до истечения первоначально назначенного срока. Она услышала слова и не сразу поняла, почему вцепилась пальцами в край стола. — Условия, — продолжил Кингсли. — Запрет на появление в общественных местах. Запрет на приём гостей без разрешения Аврората. Запрет на политическую, финансовую и общественную деятельность. Проверка корреспонденции. Контроль каминной сети. Еженедельное подтверждение местонахождения. Любое нарушение условий повлечёт немедленное возвращение в Азкабан без повторного слушания. Гермиона кивнула, хотя никто, кажется, этого не требовал. — Периметр домашнего ареста включает Малфой-Мэнор и родовые владения Малфоев, внесённые в утверждённый Министерский реестр. Перемещение между ними допускается только через опечатанную каминную сеть с предварительным уведомлением Аврората. Поместья. Они дали ей поместья. Не потому что пожалели. Не потому что поверили в счастье. Потому что юридически это было возможно, политически — скрываемо, и Кингсли сделал всё, что мог. — Когда? — спросила она. Голос оказался чужим. Кингсли посмотрел в документ. — Передача может быть оформлена в течение трёх дней. При условии, что Азкабан завершит процедуру без задержек. Три дня. После трёх месяцев это было почти жестоко. Почти милосердно. — Это не помилование, миссис Малфой, — сказала Спэнсер. Гермиона повернулась к ней. И вдруг почувствовала не злость. Усталость. Огромную, тёмную усталость от людей, которым всё время нужно было напоминать, что она не идиотка. — Я знаю, — сказала она. — Именно поэтому я здесь. Кингсли едва заметно опустил взгляд. Возможно, это была его версия улыбки, которую министр магии не мог себе позволить. У двери он задержал её на секунду. — Гермиона. Она остановилась. — Это всё, что я смог. Она посмотрела на него — на министра, на человека из Ордена, на друга, которому пришлось спрятать помощь так глубоко в процедуру, чтобы она не выглядела помощью. — Спасибо. Гарри ждал в коридоре. Он поднялся сразу, едва увидел её, и по его лицу Гермиона поняла, что её собственное не выражает ничего хорошего. — Гермиона? Она открыла рот и не смогла. Она просто протянула ему пергамент. Гарри пробежал глазами первые строки. Потом дальше. Потом ещё раз — медленнее. На словах “домашний арест” он выдохнул так резко, будто всё это время действительно не дышал. — Он будет дома, — сказал он. Гермиона кивнула. И только тогда поняла, что плачет. Тихо, беззвучно, почти незаметно. Слёзы просто текли по лицу, а она стояла посреди коридора Министерства с решением в руках и не пыталась их вытереть. Когда Гермиона вернулась в Мэнор, Нарцисса стояла в холле со Скорпиусом на руках, будто не отходила оттуда с самого утра. Может быть, так и было. Лицо её оставалось неподвижным, но Гермиона уже слишком хорошо знала эту неподвижность. Гермиона подняла пергамент. — Домашний арест, — сказала она. — До конца срока. С правом перемещения между поместьями. Нарцисса моргнула. Один раз. Потом ещё. — Гермиона, это… — Через три дня. Если Азкабан не задержит документы. Скорпиус завозился у неё на руках и недовольно пискнул, будто требовал, чтобы взрослые наконец объяснили главное простыми словами. Гермиона подошла ближе. — Он будет дома. Лицо Нарциссы дрогнуло. В нём появилась трещина, через которую стало видно не леди Малфой, не вдову Люциуса, не женщину, которая умела выживать в любых стенах. Мать. Скорпиус потянул к Гермионе руку, и она коснулась его пальцев. Дом не стал легче. Приговор не исчез. Впереди были браслет, проверки, закрытые камины и Драко, которого ещё предстояло привезти из Азкабана.