Часть 2

Отношения Лизы и Зандика всегда были сложными. Их вражда началась с первой же групповой работы по рунным конструктам. Лиза, с её ленивой грацией и острейшим умом, схватывала материал на лету, предпочитая махать рукой на зубрежку. Зандик, тогда ещё будущий «гений», ненавидел её за это лёгкое превосходство. Каждый её зевок во время его доклада он воспринимал как личное оскорбление. Юноша корпел над теорией по ночам, заполняя дневники формулами, в то время как Лиза приносила идеальные решения, черпая знания будто из воздуха. Противостояние не было шумным. Они не кричали и не дрались на мечах. Их оружием стали ледяные фразы за длинными столами, уничтожающие взгляды в библиотеке и битвы на экзаменах, где каждый старался не просто сдать лучше, а именно растоптать результат соперника. Пускай Лиза и Зандик учились на разных дашранах, в Академии были активности, связанные со смешением разных учебных направлений. Преподаватели боялись ставить их в одну лабораторную группу: два раза это заканчивалось едва не случившимся взрывом и однажды – взаимными проклятиями, за которые обоих хотели отчислить. Лизу помиловали за отличную успеваемость и многообещающие перспективы, Зандика – за связи родителей-купцов и их деньги. Они не могли признаться даже самим себе, что их дни пусты без этих столкновений, тишина в коридорах становится невыносимой, когда один из них болеет или отсутствует. Возможно, ненависть была просто маской для чего-то гораздо более сложного – для того, что они не умели назвать и не хотели видеть. Но пока Лиза и Зандик продолжали играть свои роли: он – одержимый зубрила с комплексом неполноценности, она – гениальная выскочка и любимица преподавателей. Однажды, когда Зандик заглянул в лабораторию Спантмада, которая должна была быть уже закрыта в столь поздний час, но в ней горело несколько ламп. Лиза, склонившись над собственным глазом бога, вытащенного из оправы, усердно ковыряла что-то в нём парой зондов. Она заметила движение в дверном проёме и, увидев там Зандика, подпëрла подбородок рукой и надменно посмотрела на него. "Ты когда-нибудь интересовался, что находится внутри глаза бога?" – спросила девушка в мелькающем тëплом свете. Зандик что-то хмыкнул под нос, развернулся и ушёл. Лиза продолжила своë кропотливое дело, но через пару минут парень вошёл внутрь, неся под мышкой компактный станок, на котором распиливали плотные сплавы древних механизмов, и одну пилу с тисками. Они просидели в этой лаборатории до полуночи, так и не добившись успехов. Лиза, проводив взглядом удаляющуюся фигуру Зандика с его станком, вернулась к своему глазу бога с чувством странного разочарования. Она ожидала колкости, привычной перепалки, но вместо этого получила молчаливую помощь, которая сбивала с толку больше любого оскорбления. Зандик же, покидая лабораторию, ругал себя за слабость и проклинал любопытство, что привело его обратно. Инструменты он оставил на краю её стола, даже не взглянув на результат её трудов. После той встречи что-то неуловимо изменилось. Зандик перестал специально искать Лизу глазами в Большом зале, чтобы тут же отвести его с презрением. Теперь его взгляд, натыкаясь на её русую голову среди свитков, задерживался на мгновение дольше, изучая не соперника, а человека. Лиза, в свою очередь, перестала демонстративно зевать во время его публичных выступлений, предпочитая сосредоточенно чертить что-то на полях своих записей, хотя её уши чутко ловили каждый его довод. Время от времени между ними возникали прежние вспышки – острое слово Лизы о его чрезмерной педантичности или резкий ответ Зандика о её безалаберности. Но эти уколы уже не ранили, а скорее походили на ритуал, проверку границ, за которыми их обоих ждала пугающая, непривычная близость. Они начали ловить себя на мысли, что ищут компанию друг друга в библиотеке, садясь за соседние столы, не обмениваясь ни словом, но чувствуя невидимую нить, протянувшуюся между ними. Их дни, наполненные учёбой, уже не казались пустыми без столкновений – они наполнились тихим ожиданием этих случайных или намеренных встреч. Зандик вдруг осознал, что его ночные бдения над формулами стали короче. Он стал чаще отрываться от записей, чтобы просто понаблюдать за тем, как Лиза, сосредоточенно нахмурившись, выводит сложные руны на пергаменте, или как она, откинувшись на спинку стула, закрывает глаза на мгновение, прежде чем выдать гениальное решение. Минчи, в свою очередь, перестала видеть в нём лишь заучку; она начинала замечать его острый, гибкий ум, способный разложить на части самую запутанную теорию, и его упрямую, но честную настойчивость. Она вдруг поняла, что его упорство внушает ей уважение, граничащее с восхищением. Пускай Лиза всё ещё не поддерживала его громкие высказывания, унижающие богов, но и насмехаться над ним за это вместе с однокурсниками, ей больше не хотелось. Их диалоги стали длиннее, паузы между словами – мягче. Однажды, задержавшись в лаборатории Спантмада, они обсуждали уже не только учёбу, но и свои мечты, страхи перед выпуском, неуверенность в будущем. Лиза призналась, что боится, что её лёгкость – это лишь отсутствие глубины, а Зандик, помедлив, сказал, что его одержимость держится на страхе не успеть свершить всë желаемое за короткую человеческую жизнь. В тот вечер они сидели очень близко, разглядывая узор на старом полу, ладони рядом, ещё немного – и можно было друг друга коснуться мизинцами. Эта близость была настолько новой и хрупкой, что оба боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть её. Прошло время, прежде чем они начали по-настоящему доверять друг другу, привыкая к этому новому, неочевидному чувству, которое расцветало на месте угасшей вражды, подобно растению, пробившемуся сквозь трещину в уличной мостовой. Зандик уже давно поглядывал на запретную зону библиотеки с плохо скрываемой жадностью. Туда могли ступать только мудрецы с многолетним стажем да избранные преподаватели, чьи имена были высечены на мраморных табличках у входа. Он не представлял, какие именно знания там хранятся, что их так трепетно берегут от посторонних глаз, прячут за тремя замками и магическими печатями. Мысль о том, что за тяжёлой дубовой дверью могут лежать пыльные тома по кулинарии или дешёвые бульварные романы, ничуть не охлаждала его любопытства. Наоборот, сама таинственность вокруг этого места – шёпот студентов, почтительные взгляды библиотекарей, тусклый свет, пробивающийся сквозь узкое зарешёченное окно, – разжигала в нём азарт похлеще любого обещанного сокровища. И когда в один из обычных дней Лиза спокойно, безо всякого вызова или показной важности, толкнула ту самую дверь и вышла оттуда с парой книг под мышкой, Зандик почувствовал, как в груди вспыхнуло что-то острое и жадное. Не ревность – скорее изумление пополам с досадой. Эта выдающаяся девчонка с мондштатским акцентом, вдруг оказалась обладательницей ключа к тому, что было ему так недоступно. И он не мог этого так оставить. Зандик начал наступление. Сначала осторожное, почти невесомое – появлялся рядом с ней в читальном зале чуть чаще обычного, задерживался у её рабочего стола на пару секунд дольше, чем требовалось, ловил её взгляд и тут же отводил, делая вид, что рассматривает корешки соседних книг. Лиза, казалось, не замечала его манёвров – или делала вид, что не замечает, что было ещё более досадным. Тогда он пошёл дальше: начал оставлять на её столе мелкие безделушки – узорчатую закладку с лентой между страниц её блокнота, пригоршню диких ягод в салфетке, чашку кофе и шоколадные конфеты. Она молча убирала их в сторону или отдавала своим знакомым в жесте показательной щедрости, не оборачиваясь, и это молчание действовало на него хуже любого отказа. К концу второй недели Зандик уже не скрывал своего интереса. Он подходил к её столу с таким видом, будто у него были неотложные дела, садился напротив и молча смотрел, как она перебирает карточки, заполняет формуляры, разглаживает уголки страниц. Минчи чувствовала его взгляд – он видел, как её пальцы на мгновение замирали над очередной книгой, как дыхание становилось чуть глубже. Но она не подавала виду, не спрашивала, что ему нужно, не прогоняла. Это молчаливое состязание затягивалось, и он начинал сдавать позиции. И тогда Зандик решился на прямой вопрос – что она хочет взамен? Лиза в шутку бросила ему условие: доставишь удовольствие – получишь любые фолианты из закрытой зоны библиотеки. И, как оказалось, Зандик не понимает метафор. А ещё его язык полезен не только для споров. Минчи некоторое время не могла прийти в себя – ноги всё ещё подкашивались, пока она кралась между стеллажами, лихорадочно ощупывая корешки в поисках нужного свёртка. Память услужливо подбрасывала момент за моментом: раскрасневшееся лицо Зандика, сбившееся дыхание и его взгляд из-под растрёпанной чёлки – тяжёлый, жадный, неотрывный. Он следил за её реакцией всё время, удерживая руками за бёдра. И от этого воспоминания где-то внизу живота снова разгорался тёплый, тягучий уголёк. Минчи освежала только тупая боль в затылке – она один раз неплохо ударилась о деревянную перегородку, запрокидывая голову от волн удовольствия из-за ласк Зандика. После этого Лиза просто передала ему фолиант, он сухо поблагодарил её и скрылся. Началась долгая неделя молчания, сопровождаемая периодом зачëтов и ранних зимних экзаменов. Они видели друг друга в столовой, в коридорах, на лекциях – мелькали силуэтами среди чужих лиц, кивали издалека, иногда обменивались пустыми фразами о погоде или расписании. Никто из них не избегал другого, но и не искал повода для полноценной встречи. Словно между ними возникла невидимая черта, которую оба боялись переступить. Зандик молчал, потому что не знал, как теперь подойти. Их отношения и раньше сложно было назвать дружескими – колючие, неловкие, сотканные из недосказанности и взаимной настороженности. А теперь он и вовсе запутался в том, кто они друг другу. Зачем она это предложила? Из жалости? Из любопытства? Или просто хотела использовать его, как все остальные? Он злился на себя за то, что не может найти ответ, и за то, что внутри, где-то глубоко, ему хотелось повторить и даже попытаться зайти дальше. Но больше всего его пугало другое: казалось, он потерял единственного умного человека во всей этой проклятой Академии, кто терпел его, смотрел без страха и не отворачивался. Лиза молчала по другой причине. Она боялась, что тот вечер был случайностью. Вспышкой, порождённой её собственной глупой смелостью. Что Зандик проснулся наутро, посмотрел на себя в зеркало и решил, что она просто очередная пустая девчонка, готовая раздвинуть ноги из-за пары пыльных книг. Минчи с ужасом представляла, как он перешёптывается с кем-то в коридоре, кривит губы при встрече с ней, думает: «Все мондштатцы такие. Добиваются успехов только по-грязному». И от этого страха Лизе хотелось провалиться сквозь землю. Но ещё больше – чтобы Зандик подошёл первым, сказал что угодно. Хоть «привет» или «пошла вон», лишь бы он наконец испарился из её головы, и они снова стали друг другу никем. Но по ночам, лёжа в постели, Лиза снова чувствовала его язык, его ладони на своих бёдрах, его дыхание у самого чувствительного места. Какое-то особое чувство, возможно нежность, она таила по отношению к тому моменту, когда, завершив дело, Зандик на пару секунд прижался лбом к её животу. И Минчи сжимала простыни, проклиная собственную гордость. А он? Зандик сидел на подоконнике в заброшенном крыле, куда уползал порой в конце учебного дня, смотрел на Луну и прокручивал в голове, что после такого позора с ним продолжит общаться только отчаянная Сохре. И ждал. Потому что впервые в жизни ему не хотелось ничего требовать силой и сотнями аргументов. Ему хотелось, чтобы она пришла сама. И Лиза, конечно же, пришла к нему. Забрать и отнести фолиант в библиотеку, разумеется. Она нашла его в одиночестве на том же подоконнике. Фолиант лежал рядом, раскрытый на середине. Зандик сидел, отвернувшись к окну, и лунный свет серебрил его волосы, делая их почти белыми. Он не обернулся, когда она вошла, но Лиза заметила, как его пальцы перестали выстукивать нервный ритм по каменному подоконнику. Минчи подошла ближе. Фолиант лежал на виду, и ей не нужно было спрашивать, читал ли он его – всё говорило само за себя. Бумажные закладки торчали из разных мест, поля были исписаны мелким почерком, а на обложке виднелся свежий след от пальцев, словно он держал книгу так крепко, что почти стёр древнее тиснение. Если бы она была библиотекарем и ей вернули книгу в таком состоянии, то без зазрений совести избила бы такого вандала электрическим током. Но ему повезло в этот раз. Лиза взяла фолиант в руки, провела пальцами по корешку и почувствовала лёгкое тепло – будто книга хранила его прикосновения. Она уже собиралась развернуться и уйти, как было задумано, но что-то остановило её. То ли тяжесть книги в руках, то ли тишина, которая вдруг стала слишком плотной. Минчи смотрела на его спину, на то, как напряжены плечи, как он сжимает край подоконника, словно боится упасть. И в этот момент Лиза поняла, что не может просто взять книгу и уйти, оставив его здесь одного, в этом холодном крыле, с мыслями и вопросами, на которые она так и не ответила. Она шагнула ближе, остановилась на небольшом расстоянии. Запах сухой травы и старой бумаги смешивался с чем-то горьким – может быть, крепким чаем, а может, просто горечью, которая пропитала его душонку за эти годы. Лиза села рядом. Не на подоконник, а на пол, прислонившись спиной к стене под окном, на уровне его колен. Девушка раскрыла фолиант и стала перелистывать страницы, задержавшись на особенно исписанных полях. Заметки были резкими, почти агрессивными: споры с автором, уточнения, цитаты из других книг. Она увидела, как он работал, вгрызался в текст, не оставляя себе права на поверхностное чтение. В этом было что-то почти болезненное – и одновременно восхитительное. Зандик не шевелился. Смотрел в окно, на Луну, на звёздное небо, но Лиза чувствовала, что он следит за ней каждым нервом. Она читала его заметки, иногда улыбаясь удачным формулировкам, иногда хмурясь над особенно спорными моментами. И в этой тишине, в этом совместном молчании между ними происходило что-то важное – не требующее слов, не нуждающееся в объяснениях. Через некоторое время Лиза закрыла фолиант и отложила его в сторону. Потом она прислонилась головой к стене и закрыла глаза. Усталость, накопленная за неделю бессонных ночей и бесконечных размышлений, навалилась на неё тяжелым грузом, и она позволила себе просто быть здесь, в этом заброшенном крыле, рядом с человеком, который боялся даже дышать слишком громко. Она почувствовала его прикосновение, когда он спустился с подоконника и сел рядом на пол, задев её плечо. Он не пытался придвинуться ближе, не пытался нарочно коснуться её – просто сидел рядом, разделяя пространство, её дыхание, тишину вокруг. Лиза открыла глаза и повернула голову. Он смотрел прямо перед собой, на книгу, лежащую между ними, и в его профиле было столько неподдельного одиночества, что у неё сжалось сердце. Лиза протянула руку и коснулась его пальцев. Легко, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. Зандик не отдёрнул руку, но и не ответил на прикосновение – просто замер, как зверь, который не знает, можно ли доверять. Лиза не торопила его. Она просто держала его пальцы в своей ладони, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из его руки, как дыхание становится глубже и ровнее. Прошло несколько минут, или, может быть, целая вечность. Она переплела свои пальцы с его и опустила их на колени, смотря на их руки в бледном лунном свете. В какой-то момент она заметила, что он повернул голову и смотрит на неё. Тяжело, внимательно, но без прежнего страха и подозрительности. В его взгляде было что-то новое – что-то, что она не видела раньше. Может быть, удивление. Может быть, надежда. Лиза улыбнулась ему – краешком губ, без слов, без объяснений. Просто так, чтобы он знал: она здесь. Зандик медленно, словно боясь спугнуть, сжал её пальцы в ответ. Постепенно его хватка становилась крепче, будто намекая ей, что она получит, соглашаясь быть с ним. Девушка не оттолкнула его, и он выдохнул – так, как выпускают воздух из лёгких после долгого пребывания под водой. Лиза видела, как дрогнули его плечи, как он опустил голову, пряча лицо в тенях. Она не стала пристально смотреть на него – просто сидела рядом, чувствуя его руку в своей, и смотрела на лунный свет, разливающийся по каменному полу. Когда Минчи наконец встала, чтобы уйти, он не отпустил её руку, а она не высвободила её. Так они и стояли в дверном проёме — девушка с фолиантом под мышкой, и юноша, держащий её за пальцы, словно боялся, что она исчезнет, как только он разожмёт ладонь. Лиза смотрела на него и видела, как его глаза блестят в темноте. Он смотрел на неё так, будто она была единственным настоящим божеством в его мире, чей авторитет никогда не будет повержен ереси. Лиза не знала, что будет завтра. Не знала, что они скажут друг другу, когда слова снова станут возможны. Но она знала, что в эту ночь, в этом заброшенном крыле, между ними упала последняя стена, и что отныне всё будет по-другому. Она шагнула вперёд, в коридор, и он пошёл за ней, не отпуская её руки, не задавая вопросов. Просто следуя за ней сквозь темноту, как человек, который наконец поверил, что его выведут к свету. Никто из Академии не знал, что они сошлись. Наоборот, многие студенты с их потока продолжали ждать, когда эти двое вновь устроят словесные баталии на защите курсовых друг у друга. После той ночи между ними установилось молчание иного рода – не то, что рождается из неловкости или страха, а то, что возникает, когда слова становятся лишними. Просто в их привычном расписании появились новые маршруты, которые незаметно пересекались в определённых точках: у старого дуба во внутреннем дворе, в дальнем конце читального зала, на лестнице, ведущей в закрытое крыло, куда редко заглядывали посторонние. Зандик больше не оставлял на её столе безделушек. Вместо этого он начал подкладывать ей книги – те, что, по его мнению, могли заинтересовать её, с закладками на нужных страницах и короткими заметками на полях, написанными его угловатым почерком. И каждый раз Лиза не могла удержаться от улыбки, хотя старательно прятала её от посторонних глаз. Экзамены закончились, начались каникулы перед новым семестром, и всё же их пути неумолимо пересекались. Зандик замечал её силуэт среди толпы и почему-то замедлял шаг, чтобы идти чуть позади, наблюдая за тем, как её волосы покачиваются в такт движениям, как она поправляет воротник, как смеётся над шутками своих однокурсников. И этот смех, который она дарила другим, каждый раз отзывался в нём странной, почти болезненной остротой. Он не понимал, почему это задевает его, почему он считает секунды до следующего случайного столкновения, но ничего не делал, чтобы изменить это. Лиза тоже обращала внимание на него. Не тогда, когда он стоял позади, а когда его не было рядом. В те дни, когда он не появлялся в библиотеке или не проходил мимо её стола в столовой, она чувствовала пустоту – ту самую, которую пыталась заглушить работой и учебой. Она ловила себя на том, что ищет его взглядом среди чужих лиц, что прислушивается к голосам в коридоре, надеясь услышать его хрипловатый говор, заметить копну мятных волос в толпе. И каждый раз, когда ей это удавалось, внутри неё разливалось тепло, похожее на то, что она чувствовала в тот вечер в библиотеке. Они не говорили о том, что между ними произошло. Не обсуждали чувств, не давали обещаний и не строили планов. Это было похоже на танец, где каждый ждал, пока другой сделает следующий шаг. Зандик больше не смотрел на закрытую зону библиотеки с той же жадностью – теперь его взгляд был прикован к другому, к тому, что он нашёл за её пределами. Возможно, если бы у кого-то из них была совесть, она бы погрызла их обоих за то, что они сначала, без малейшего стеснения, увидели друг друга голыми и лишь потом поцеловались. Минчи иногда возвращалась мыслями к тому вечеру, к тому, как всё началось, и удивлялась, как случайная шутка могла привести к этому. Теперь, глядя на его спокойный профиль, она не жалела ни о чём. Она не знала, что ждёт их впереди – возможно, они разойдутся, как расходятся многие пары в Академии, а может, останутся вместе до самого выпуска и дальше. Лизе даже удалось пару раз побывать дома у Зандика и познакомиться с его родителями, хотя он явно не одобрял это. Его отец занимался торговлей в Порт-Ормосе, мать казалась доброжелательной женщиной, но всё равно в этом доме, пропитанном запахом красного дерева и сумерских благовоний, витало нечто давящее, какое-то скрытое напряжение, которое Лиза чувствовала кожей с первого шага через порог. Ведьма не могла понять, откуда оно исходит. Стены были высокими, окна – широкими, солнечный свет свободно проникал в гостиные и коридоры, – и всё же в этом пространстве было мрачно и тесно. Словно само здание дышало с задержкой, ожидая чего-то, что должно было произойти, но никак не случалось. Зандик в стенах родительского дома превращался в другого человека: плечи его чуть опускались, голос становился ниже и тише, взгляд – тяжелее. Он почти не смотрел на отца, а когда тот говорил – а говорил он редко, в основном о делах и ценах на специи, – Зандик молчал, словно воду в рот набрал. Мать говорила за троих – о погоде, о соседях, о том, что Зандик в детстве был таким забавным, всё время норовил залезть на крышу или удрать к докам, однажды даже упал в море с пристани, и его едва вытащили моряки из Ли Юэ. Она рассказывала это с мягкой, грустной улыбкой, словно вспоминала кого-то давно умершего, а не своего сына, сидящего за этим же столом. Лиза слушала, кивала, улыбалась в ответ, но краем глаза видела, как Зандик с каждым её словом всё глубже уходит в себя, прячась за маской ледяного спокойствия. Лиза заметила, что в доме почти не было личных вещей Зандика. Ни его детских рисунков на стенах, ни книг с загнутыми страницами, ни старой куртки на вешалке. Словно он жил здесь временно, как на съёмной квартире, и в любой момент был готов собрать свои пожитки и исчезнуть. Комната его оказалась на втором этаже, в самом конце коридора – маленькая, почти аскетичная, с узкой кроватью, пустым письменным столом и шкафом, где висело всего несколько вещей. Никаких сувениров, никаких напоминаний о детстве. Только пыльный глобус на подоконнике да старая карта Порт-Ормоса на стене, которую он, кажется, забыл там ещё подростком. Минчи выходила из этого дома с тяжёлой, ноющей тяжестью в груди, и каждый раз хотелось обернуться, коснуться его руки, сказать что-то, что стёрло бы эту странную тень с его лица. Но Зандик провожал её до калитки молча, целовал в щёку – сухо, наспех, почти невесомо – и тут же исчезал за дверью, словно внутри него включался какой-то предохранительный механизм. И когда Лиза уходила, она видела свет в его окне – слишком долго он не тух, и она знала, что парень стоит там, у подоконника, и в его голове снова роются мухами богохульные замыслы. Академия и мудрецы со временем лишь сильнее старались оторвать их друг от друга, возвышая до небес одну и мешая с грязью другого. Кто же знал, во что вытечет их союз...