Глава 11. «Первый свет»

День приёма начался для Фую задолго до рассвета. Она проснулась от собственного сердцебиения — громкого и тревожного, как набат. За окном было ещё темно, только луна висела низко над соснами, и ветка белой сливы казалась призрачной в её холодном свете. — Юки, — позвала она, и голос её прозвучал хрипло. — Который час? — Пятый, госпожа, — горничная уже ждала за дверью, как будто знала, что её госпожа не будет спать в эту ночь. — Воды для умывания готовы. Портной прислал последнюю примерку. Камисато-сама велел передать, что ждёт вас в большой гостиной ровно в полдень. Фую села на футоне, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Полдень. Через семь часов сорок два гостя будут смотреть на неё. Оценивать и судить. «Ты — Камисато, — сказала она себе слова Аяки. — А Камисато не боятся». Она боялась. Но она сделала глубокий вдох и поднялась. Примерка заняла два часа. Парадное кимоно оказалось даже красивее, чем она думала — тёмно-синий шёлк с серебряными нитями, вышитый золотыми цаплями — гербом клана Камисато. Рукава были длинными, почти до пола, оби — широкий, из парчи с серебряным узором. Всё вместе весило столько, что Фую чувствовала себя закованной в латы. — Вы прекрасны, госпожа, — сказала Юки, затягивая последний узел. — Гости будут смотреть только на вас. — В том-то и проблема, — пробормотала Фую. Волосы уложили в сложную причёску — высокую, открывающую шею, с несколькими шпильками: теми самыми, с жемчугом, и новой — с белой сливой. Веер — подарок Аято — лежал наготове на специальной подставке. Когда всё было готово, Фую посмотрела в зеркало. Из отражения на неё смотрела незнакомка. Бледная, как лунный свет, с фиолетовыми глазами, которые казались огромными на фоне тёмного шёлка. Она больше напоминала призрака — очень красивого, но будто чужого здесь. — Я не узнаю себя, — сказала она тихо. — Это потому, что вы никогда раньше не были собой, — ответила Юки. В большой гостиной уже суетились слуги. Мидори расставляла цветы — огромные икебаны из сосны и хризантем. Другие горничные раскладывали приборы для чая, поправляли подушки, проверяли, достаточно ли масла в лампах. Аято ждал её у входа. Он был в парадном кимоно — тёмно-синем, как у неё, с серебряными цаплями на груди и плечах. Волосы собраны в высокий хвост, на поясе — Гидро Глаз Бога и церемониальный меч, который он никогда не носил, но сегодня надел ради случая. Когда он увидел Фую, его лицо не изменилось. Но его глаза стали другими. Глубокими, тёмными, почти жадными. — Вы… — начал он и замолчал. — Что? — спросила Фую, чувствуя, как краснеет. — Вы выглядите так, будто сошли со свитка древних времён, — сказал он наконец. — Будто вас нарисовали. Словно вы ненастоящая. — Я настоящая, — ответила Фую. — только… очень волнуюсь. Аято сделал шаг к ней и протянул руку — ладонью вверх. — Тогда держитесь за меня, — сказал он. — Я не дам вам упасть. Фую вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её. Она почувствовала тепло его кожи сквозь перчатку — нет, он был без перчаток, и это было… довольно интимно. — Мы вместе, — сказал он. — Помните об этом. — Вместе, — повторила она. Гости начали собираться около полудня. Фую стояла рядом с Аято у входа в гостиную, принимая каждого с поклоном и вежливой улыбкой. Ей казалось, что её лицо застыло в маске — но Юки потом сказала, что она выглядела «естественно и грациозно, как будто делала это всю жизнь». — Госпожа Камисато, — низко поклонился пожилой чиновник с длинной бородой. — Наслышан о вашей красоте. Слухи не врут. — Вы очень любезны, — ответила Фую, открывая веер на секунду, чтобы спрятать смущение — как учил Аято. — Хороший веер, — заметила жена другого чиновника, худая женщина с острым носом. — Где изволили купить? — Муж подарил, — ответила Фую. — Это семейная реликвия. Аято, стоявший рядом, бросил на неё быстрый взгляд. Веер не был семейной реликвией — он заказал его специально для неё. Но «семейная реликвия» звучало весомее. Фую училась быстро. К середине приёма она уже чувствовала себя немного увереннее. Она знала, кому и как кланяться, с кем говорить о погоде, с кем — о поэзии, а с кем лучше вообще не заговаривать, ограничиваясь улыбкой. Аяка была права — этикет был просто набором правил, а правила можно выучить. — Вы хорошо держитесь, — шепнул ей Аято, когда они отошли к окну, делая вид, что любуются садом. Фую почувствовала, как к щекам приливает кровь. — Я просто делаю то, что вы сказали, — ответила она. — Вы делаете больше, — Аято посмотрел на неё. — Вы делаете это блестяще. В этот момент к ним подошла Кудзё Сара — сама глава комиссии Тэнрё, женщина с тяжёлым взглядом и властным голосом. Фую внутренне собралась, как пружина. — Камисато-сама, — Кудзё кивнула Аято, потом перевела взгляд на Фую. — А это, должно быть, ваша супруга. Та, о которой говорят, что она умнее, чем кажется. — Моя жена, — Аято чуть подвинулся, так, чтобы оказаться между Фую и Кудзё — не загораживая, но обозначая: она под моей защитой. — Фую, это Кудзё Сара-сама, глава комиссии Тэнрё. Фую поклонилась — ровно настолько, насколько требовал этикет при встрече с равной по статусу. — Рада познакомиться, Кудзё-сама, — сказала она. — Я много слышала о вашей работе. Реформа портового контроля была блестящей. Кудзё подняла бровь. — Вы разбираетесь в портовом контроле? — Немного, — скромно ответила Фую. — Мой отец занимался торговлей. Я выросла среди коносаментов и таможеных пошлин. — Любопытно, — Кудзё посмотрела на неё с новым интересом, слегка выгнув бровь. — Возможно, мы ещё поговорим. На досуге. Она отошла, оставив Фую с бешено колотящимся сердцем. — Вы… вы только что произвели впечатление на Кудзё Сару, — сказал Аято тихо, слегка закусив губу, словно пряча улыбку гордости. — Этого не удавалось сделать ни одной женщине за последние десять лет. — Я просто сказала правду, — ответила Фую. — Это и есть ваше оружие, — Аято чуть сжал её руку. — Вы говорите правду, и это неотразимо. К концу приёма, когда гости разошлись по малым гостиным для чая и закусок, Фую почувствовала, что силы покидают её. Ноги гудели, спина болела от напряжения, улыбка застыла, как маска. Она отошла в угол большой гостиной, где никого не было, и прислонилась к стене, закрыв глаза. — Устали? — голос Аято раздался рядом. Она открыла глаза. Он стоял перед ней, загораживая от остальных гостей своим телом. Так, что никто не видел её уставшего лица. — Очень, — призналась она, спустив на лицо тень усталости. — Но я продержусь. — Продéржитесь, — согласился он. — Но сейчас… И тогда он сделал то, от чего замерли все, кто был в гостиной. Он поднял руку и поправил выбившуюся прядь её волос — заправил за ухо, медленно, почти нежно. Кончиками пальцев провёл по её щеке — всего секунду, но эту секунду видели все. А потом он взял её за руку, обеими руками, как драгоценность и поднёс к своим губам. Поцеловал. Так, как целуют руку женщины, которую любят, уважают, которой дорожат. В гостиной стало тихо. Фую смотрела на него широко открытыми глазами, не в силах дышать. Его губы были прохладными и мягкими, и этот поцелуй длился всего мгновение — но ей показалось, что прошла вечность. Аято поднял голову, посмотрел ей прямо в глаза — и сказал громко, чтобы слышали все: — Вы прекрасны сегодня, госпожа Камисато. Я горжусь тем, что вы — моя жена. Он отпустил её руку, повернулся к гостям. Улыбнулся своей обычной вежливой улыбкой, как будто ничего не случилось. — Прошу прощения, дамы и господа. Моя супруга немного утомлена. Мы присоединимся к вам через несколько минут. Он взял Фую под руку и повёл её в малую гостиную — ту, где никого не было. Там, за закрытой дверью, он отпустил её и отошёл к окну. — Простите, — сказал он, не глядя на неё. — Я не должен был делать этого на публике. Это было… неуместно. Фую стояла посреди комнаты, прижимая руку к груди, где сердце колотилось так, что она боялась — оно выпрыгнет. — Почему вы это сделали? — спросила она. Аято молчал. Потом повернулся к ней — и она увидела, что его лицо покраснело. Аято. Холодный, непроницаемый Аято — красный, как пион.  — Потому что я хотел, — сказал он. — Потому что я смотрел на вас весь день и думал: «Она моя. Почему я не могу показать всем, что она моя?» И потому что… потому что вы выглядели так, будто вот-вот упадёте. Я хотел, чтобы вы знали: вы не одна. Даже когда вокруг сорок чужих людей. Фую сделала шаг к нему. Потом ещё один. — Аято, — сказала она. — Вы знаете, что я чувствую к вам? Он замер и судорожно сглотнул, отводя взгляд.  — Догадываюсь, — ответил он тихо. — Тогда почему вы ничего не говорите? Почему вы стоите у моей двери каждую ночь, но не входите? Почему вы дарите мне цветы и шпильки, но не говорите главного? — Потому что я боюсь, — вырвалось у него. — Боюсь, что если скажу — это станет реальным. А реальное можно потерять. Фую подошла к нему вплотную. Теперь расстояние между ними было меньше ладони. Она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, совсем не такое, как у того Аято, который сидел за столом с непроницаемым лицом. — Не говорите, — сказала она. — Не надо слов. Просто… сделайте что-нибудь. Ещё раз. Как тогда, с моей рукой. Аято смотрел на неё долгих пять секунд не моргая. Потом медленно поднял руку и коснулся её щеки — открытой ладонью, прижимаясь всеми пальцами, как будто хотел запомнить ощущение её кожи навсегда. — Фую, — сказал он. — Ты… Он не закончил. Потому что дверь открылась, и в комнату влетела Аяка. — Брат! Госпожа Фую! Там Кудзё-сама спрашивает… — она замерла, увидев их стоящих в полушаге друг от друга, с пылающими лицами. — Ой. Я… я потом. Она вылетела быстрее, чем вошла. Аято отдёрнул руку, как будто обжёгся. Фую отступила на шаг. — Нам нужно вернуться, — сказал он, и голос его был хриплым. — Да, — ответила она. — Нужно. Она взяла его под руку — сама, впервые — и они вышли в коридор. Аяка ждала их за углом с огромными глазами и едва сдерживаемой улыбкой. — Я ничего не видела, — сказала она. — Идёмте. Кудзё-сама хочет обсудить с тобой, брат, новый торговый договор. А я займу госпожу Фую — познакомлю с жёнами советников. Она утащила Фую в другую комнату, и по дороге шепнула на ухо: — Что он сделал? Я видела только, как он отпрянул. Но вы оба красные, как варёные раки. — Ничего, — ответила Фую, но улыбнулась так, что Аяка всё поняла без слов. Приём закончился ближе к вечеру. Когда последний гость ушёл, Фую рухнула на подушку в малой гостиной и закрыла глаза. — Я никогда не устаю так, даже когда целый день читаю, — простонала она. Юки принесла ей чай и влажное полотенце для лица. Фую прижала его к щекам и блаженно выдохнула. — Вы были великолепны, госпожа, — сказала Юки. — Я слышала, как гости говорили: «Какая изящная женщина», «Какая умная», «Как хорошо, что Камисато-сама наконец нашёл достойную пару». — Правда? — Фую открыла один глаз. — Правда. Госпожа Томоэ даже сказала, что вы напоминаете ей мать Камисато-самы. А она, говорят, была редкой красавицей. Фую не знала, что на это ответить. В дверь постучали. Вошла Мидори. — Госпожа, Камисато-сама просил передать, что он будет ужинать сегодня в кабинете. И что вы не должны его ждать — он вернётся поздно. Фую почувствовала укол разочарования. — Скажите ему… скажите…кхм…скажите, что я желаю ему спокойной ночи, — ответила она собравшись. Мидори поклонилась и ушла. Вечером, когда Фую уже лежала в постели, раздался стук в дверь. Она не успела ответить — дверь открылась. Аято стоял на пороге с подносом в руках. На подносе — две чашки чая и тарелка со сладким тофу. — Я передумал, — сказал он. — Буду ужинать здесь. Если вы не против. Фую села на футоне, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Не против, — ответила она. Он вошёл, сел рядом — ближе, чем обычно — и поставил поднос между ними. — Сегодня вы были… — он запнулся, подбирая слово. — Восхитительны. Я не знаю другого слова. — Вы тоже, — Фую взяла чашку, чтобы скрыть дрожь в пальцах, но у нее плохо получилось. — Особенно когда поцеловали мою руку. Почему вы это сделали? Только скажите правду.  Аято отпил чай, не глядя на неё. — Почему ? — переспросил он. — Правда в том, что я хотел поцеловать не руку. Фую замерла. — А что? — Не важно, — он поставил чашку. — Ешьте тофу. Он остынет. Они ели молча. Но это молчание было другим — напряжённым, электрическим, как перед грозой. Когда тофу был съеден, а чай выпит, Аято поднялся. — Мне пора, — сказал он. — Завтра рано вставать. — Аято, — окликнула его Фую. Он обернулся. — Я тоже, — сказала она. — Хотела. — Что? — Чтобы вы поцеловали не руку. Тишина повисла в комнате, плотная, как шёлк. Аято сделал шаг к ней. Потом ещё один. Он наклонился — медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не отстранилась. Его губы коснулись её лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — самое нежное из всего, что он когда-либо делал. — Спокойной ночи, Фую, — прошептал он. — Спокойной ночи, Аято, — ответила она. Он вышел. Она слышала, как его шаги удаляются по коридору — но останавливаются у западного крыла, не уходя дальше. Он стоял там. Долго. Фую прижала ладони к горящим щекам и улыбнулась. «Поцеловать не руку», — повторила она про себя. И закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё распускается что-то огромное, прекрасное и пугающее. Юки, которая пришла убрать поднос, заметила, что госпожа спит с улыбкой — впервые за все сорок дней, что она служила ей. Она тихо выскользнула из комнаты и столкнулась в коридоре с Мидори. — Ну? — спросила экономка. — Кажется, лёд тронулся, — ответила Юки, улыбаясь. — Слава Архонтам, — Мидори сложила руки, словно и правда сейчас была готова упасть в молитве. — А я уже думала, этот упрямец так и будет спать у её двери до самой старости. Они разошлись по своим делам, оставив поместье в тишине. В восточном крыле спала женщина, которая наконец-то перестала бояться. В западном — мужчина, который впервые в жизни понял, что страх и любовь — это одно и то же.