Найдя себя друг в друге.

      Они снова ругались.       Мальчик прижался к приоткрытой двери, затаив дыхание. Хвост замер, лишь слегка ударившись о ногу, прежде чем застыть. Пальцы, холодные, будто повидавшие самую суровую зиму несколько обеспокоенно скребли обшарпанное дерево, соскальзывая из-за нервной влаги, осевшей на них. Сквозь щёлочку на пол падал ничтожно маленький кусочек света, прорезающий тьму, будто волшебный меч, какие всегда были у героев в тех сказках на ночь. Мальчишка прислонился сильнее, и дверь слегка поддалась, проливая немного больше светлой полосы на тёмный пол. Хвост от напряжения рассёк воздух, и когда в световой резьбе мелькнула тень, демонёнок чуть не отпрыгнул от двери, выглядывая совсем чуть-чуть, чтобы видеть.       Отсюда видно плохо, но мама выглядела очень недовольной. И папа тоже. Мама возмущалась, постоянно отходила от папы, держа тарелку и полотенце в руках. Папа что-то кричит, постоянно наступая, и его голос недобро дрожит. Он хватает маму за плечо, так резко, что и она, и её сын синхронно вздрагивают. Мальчик у двери испуганно прячется, боясь высовываться, а женщина старается невозмутимо держать лицо. Новый вскрик — такой громкий, что у ребёнка звенит в ушах, и он старательно их зажимает, едва не сползая на пол — и полотенце падает на паркет. Они что-то кричат друг-другу, мамин голос дрожит и надрывается, но наблюдающий не разбирает слов, зажмуриваясь, и хвост обвивает отстукивающую нервную мелодию ногу. Звон до конца не проходит, он утихает и возвращается с каждым криком снова, в глазах размытость, будто кто-то специально жёсткой губкой старательно их тёр, а желудок в напоминание заболел, жалобно пытаясь надавить на потребности. Есть хотелось. Да вот на кухню не попадёшь ещё ближайший час, наверное. Мальчик обиженно прикусил губу, нахмуриваясь. Хвост выпрямляется, извиваясь, и его хозяин высовывается несколько увереннее. Папа почти полностью загораживает маму, но на секунду её глаза показались из-за плеча, и что-то внутри падает, когда мальчишка видит в её глазах яркие, мокрые блики. Это так свет от лампы упал, или она плачет? И почему у неё на одной щеке такой красный развод неровный? Ей жарко?       Малец переводит свой взгляд на лист бумаги, до сих пор сжимаемый в руках, и опечаленно вздыхает. Ну, не судьба. В другой раз. Он некоторое время смотрит на свою работу, прежде чем несколько резко её скомкать и запихать в карман шорт. Раньше было обидно. Сейчас… Наверное без разницы. Так даже лучше. Никто не увидит, можно оставить себе, и никто не скажет, что в жизни у мамы не такие рожки, а папа не такой «уродливый». Но тогда почему мама всегда говорит обратное, когда плачет?       Вокруг темно и холодно. Стоя спиной к двери все тени вытягиваются, будто монстры, и движутся к ногам, намереваясь цапнуть, больно укусить и утащить во мрак. Тихое спокойствие гостиной кажется опасным шёпотом, могильной тишиной, и ребёнок вздрагивает, снова заглядывая в кухню. Звон прошёл, немного, и слова обрывками получается разобрать. Правда не видно ничего, волосы на лицо спали и всё закрыли… Он оторвался от своего рискованного занятия, чтобы торопливо их поправить.       — … Наш сын… Он… Он наверняка это слышит, — её голос дрожит, словно хрусталь, готовый вот-вот разбиться, а глаза блестят. Слёзы бушуют волнами в тёмной пучине, но не срываются вниз. Крылья за спиной испуганно дрожат, и грязный бинт на одном из них отсвечивает светлой выбивающейся кляксой. Руки трясутся, и она кладёт тарелку на подоконник, боясь её выронить. Щека горела от удара, а губы сомкнулись, подрагивая, то разжимаясь, то снова сжимаясь в трубочку. — Ты же знаешь, он… Он любопытный мальчик… — женщина слабо улыбается, едва дыша. Пытается сгладить углы, и нервно сглатывает, смотря, как белеют костяшки на чужом кулаке. Грудь пылала, хотелось убежать, да некуда. Она ненадолго переводит глаза к двери, будто надеясь осуществить свою мечту о конце очередной ссоры, и в маленькой полоске света мелькают внимательные чёрные глаза. Видит. Она тоскливо улыбается от безысходности, скребущей грудину, и отводит взгляд, делая вид, что не заметила.       В ответ — лишь новый удар. Теперь в переносицу.       В коридоре отпрыгивают, испуганно закрываясь руками от резкого звука удара, и на глазах даже блестят маленькие влажные кристаллики в редком свете. Но он должен быть сильным! Мама же сильная! И он не может её разочаровать. Он должен быть хорошим сыном, так ведь?       Но есть всё ещё хотелось. Да и страшно было. Мальчик раздосадовано потёр синяк на бедре, прикусывая губу. Быть следующим не хотелось. Он прекрасно понимал, что маму ударили, и видел оскал отца в отражении кухонного зеркальца, потому в моменте пришлось принять единственное верное решение.       Он тихо прошмыгнул в свою комнату, старательно убегая от злых теней, и закрыл дверь, взбираясь на стул около своего стола, чтобы расправить скомканный рисунок и повесить его. Луна за окном мягко освещала комнату белым светом, рисуя странные узоры на старом дереве, и в полу-мраке всё выглядело застывшим, уснувшим и таким… Тихим. Отсюда едва-едва слышались крики, а приветливый, завораживающий своим холодом свет успокаивал. Здесь было безопасно. Но живот снова скрутило, заставив мальчика инстинктивно сжаться, едва не падая со стула.       За стеной слышится грохот, и весь дом будто невесомо содрогается, отчего юный демон едва не забывает, как дышать. Недоверчиво, испуганно глядя на дверь, прикрепляет рисунок на булавку и спрыгивает, пробегая к единственному окну в комнате, увешанному массивными тёмными шторами и бумажными гирляндами, сделанными своими руками, не без грамма маминой помощи. Белые звёздочки слегка покачивались от ветра, созданным владельцем комнаты, и тонкая бумага красиво поблёскивала в свете с улицы. Настоящие звёзды мягко переливаются и мерцают, будто о чём-то общаясь, и мальчик неощутимо вздрагивает, ведя плечами, зачем-то представляя этот холод снаружи. Высокие деревья склонились к земле, отбрасывая страшные тени, и где-то в их ветвях кричали вороны. Яркая круглая луна едва виднелась за их пышными кронами. А в соседних квартирах горел свет, вырисовывая длинную неровную линию, идущую далеко за дома. Так спокойно. И эта непоколебимая тишина, сопряжённая с умиротворённостью манят на улицу сильнее, чем возможность найти там себе еду. Даже несмотря на кусачий ноябрьский холод.              Парнишка вздыхает, грустно бросая взгляд к плюшевым игрушкам на кровати, и разворачивается к двери. Передвигается тихо, уже научено, перешагивает скрипящие половицы, заранее запомнив их расположение, и аккуратно подхватывает маленький детский рюкзак, едва чем-то наполненный и лежащий около стола. Родительская ссора набрала обороты, и теперь на кухне постоянно что-то разбивали и очень громко кричали. Голова заболела, и ребёнок сжимается, инстинктивно стараясь уйти от назойливого звука. Впрочем, входная дверь находится недалеко. Правда на неё с кухни обзор отличный, но родителям наверняка не до того, что их ребёнок умело, уже не в первый раз сбегает на улицу поздней ночью. А он уже стоит вплотную к двери, проворачивая защёлку так тихо, что даже его дыхание кажется сравнительно громче. Особо не волнуется, натренированные пальцы сами всё делают, но удары за спиной заставляют вздрагивать. Замок поддаётся, и приглушённый свет мягко выливается в пустой коридор, разъедая злодейку-пустоту. Он аккуратно выбирается наружу, с тихим щелчком закрывая за собой дверь.              В подъезде холодно и немного страшно, но спокойнее, чем дома. Он съезжает по перилам, минуя лестничный пролёт, и вечно сломанная лампочка на первом будто бы приветливо моргает, всё ещё не сдаваясь в своих старательных попытках светить. Мальчик шутливо махает ей в ответ, и тихой торопливой поступью, сравнимой больше с бегом, пробирается к двери подъезда. Она тяжёлая, едва поддаётся, но он справляется, чуть не упав. В лицо сразу ударяет злой холодный ветер, больно хлестнув по щеке. Он поёжился, обнимая себя, но холодные пальцы оставили болезненный морозный ожог на детской коже. Ветер был суровым, сильным, и тело уже дрожало от холода, но было так свежо и хорошо… И небо сегодня такое ясное. Он улыбнулся, смотря на созвездия, сверкающие вдалеке.              Вздохнув с некоторым облегчением, щурясь от ветра, роется в кармане, находя там целое… Ничего. Печально. Ну, в таком случае стоит пойти на площадку, посидеть где-нибудь. Там красиво. А ещё там свалка недалеко около закусочной, можно попробовать поискать ещё свежей еды, если совсем приспичит. Но самое главное — с неё самый захватывающий вид на небо. Площадка находится в середине улицы, облагороженная деревьями, и там верхушки многоэтажек не пробивают пятнистое полотно над головой, потому смотреть на луну можно часами, до рассвета… В такие моменты ты чувствуешь себя маленькой бабочкой или жучком, и тебя ничего не волнует. А ещё в желудке не так пусто, пока ты не думаешь о том, что голоден. Из минусов: иногда соседские бабушки проходили мимо и гнали его домой, под предлогом что уже поздно, но мальчишке ничего не мешало потом выйти через пару минут, придержав дверь подъезда, чтоб они ничего не узнали. Всегда работает!              Небо над головой отливает тёмно-синим, и звёзды улыбчиво мигают, поблёскивая рассыпанным жемчугом. Ребёнок взбирается на ближайшую скамейку, прижимая колени к телу в попытках согреться. Волосы спутанные, лохматые, мешают, постоянно маячат у глаз, но он их просто смахивает, наблюдая за небосводом почти не дыша. Как далёкие светила мерцают, какие они разные, как блестит небо, как освещается улица через раз работающими фонарями, как мягко лежит лунный свет… Волшебно. И ни одного человека вокруг. Он укладывает хвост на колени, приобнимая им себя, расслабившись, и разноцветные огоньки вверху почти отражаются в чёрных глазах, которые всё давно понимали. Всё он знает. Но мама расстроится, если поймёт это. Она ведь так старательно скрывает, что папа её бьёт… Но ведь его он тоже бьёт. Не сильно, но каждый раз больно до слёз и прикусанных щёк. Правда он так и не понял, за что. Но видимо заслужил. Может, потому что в тот день не ушёл из дома, решив спокойно поиграть у себя в комнате? Кто знает.              Ветер немного успокоился, но было всё равно холодно. Он натянул футболку на колени, прижимаясь к скамейке ближе, и где-то высоко мерцает падающая звезда. Внутри всё замирает. Какая красота. В ногах пели сверчки, и всё вокруг казалось таким тихим, забвенным. Ничего не беспокоило, ничего не раздражало, будто застыло в ожидании чего-то. Или кого-то. Свежий воздух слегка режет лёгкие и щиплет глаза, но зато на душе так спокойно. И голова прошла. О, и мысли! Их впервые за последние часы слышно. Правда не думается особо, но просто не о чем. Это нормально. Лучше так, чем прислушиваться к звукам дома, и пытаться угадать настроение отца. Здесь ты никому ничего не должен… Он прикрыл глаза. Ненадолго, просто чтобы немного отдохнуть, и ветер подул откуда-то сбоку, будто мягко трепля по плечу. Как мило! Но он всё равно сидел в прежней позе, поджав ноги. Так теплее… И как же всё таки тут спокойно и… Мирно, что ли. Безопасность расслабила, и он даже задремал, беспрепятственно бросаясь в некрепкие объятия Морфея… Как хорошо. Он так устал за эти две бессонные ночи, потому что отец не вернулся вовремя, и мама убежала его искать, а потом они опять ругались весь день, а ночью то же самое… Наконец можно поспать, ни за кого не переживая. Он слабо улыбнулся, опираясь щекой о колено.              Как вдруг, он просыпается от того, что его кто-то слабо трясёт за плечо, настойчиво чего-то требуя.              — … Эй, мелочь, ты меня слышишь? Спать на улице вообще-то небезопасно. А вдруг тебя кто украдёт? А? — мальчишка открывает глаза совершенно неохотно, буквально силой разлепив сонные веки, и незнакомец пред ним расплывается. Спросонья даже тяжело понять, не сон ли? Но мальчик спереди успокоился, увидев, что его собеседник проснулся, и руку убрал. Только что проснувшийся поднял на него несколько недовольный взгляд, прищуриваясь. Подул ветер и снова стало холодно. Колени прижались друг к другу ближе, чтобы сохранить тепло. Незнакомец отчего-то улыбнулся.              — Ну? Отвечать будем? — он усмехается, и бесцеремонно плюхается рядом, сложив руки за головой. Его хвост ударил скамейку, извиваясь подобно змее. Он самодовольно улыбался, глядя на небо, и почему-то другой за ним повторил, неосознанно. А потом, задумавшись, снова опустил взгляд, уже проснувшимся сознанием оглядывая внезапного, несколько наглого соседа, который на вид едва ли тянет на его ровесника.              — Я знаю, но дома тоже не очень-то безопасно. Папа всегда может ударить меня или выкинуть мои вещи, пока я сплю. А я не хочу такого. Но он часто так делает… — юный парень несколько обиженно отворачивается, болезненно потирая бедро, где тёмным болотом цвела свежая гематома. Он выпрямился, принимая позу поудобнее и прижимая одной рукой к себе рюкзак. Внезапно, сосед как-то странно выпрямился, переводя к нему взгляд.              — Тебя… Бьют? — он как-то неверяще переспросил еле слышным голосом, и в его глазах промелькнуло что-то нечитаемое, но почему-то второму мальчишке показалось, что они думают об одном и том же. Последний многозначительно отвёл взгляд, смято пожимая плечами, пока его собеседник придвинулся ближе, забираясь с ногами на скамью, пытаясь встретиться взглядами снова. Но теперь в его голосе слышалось сочувствие и какая-то жалость, что ли. Фу. — Дай угадаю. Ты пришёл сюда, потому что родители ругаются? — спрашиваемый кивнул, тяжко вздыхая. И наконец достаточно проснувшись, он смог подробно разглядеть внезапного соседа. Он был выше, обладал мягким голосом с вечно меняющейся интонацией, а среди тёмных, криво обрезанных волос виднелись маленькие рожки, пока за спиной двигался демонский хвост. Но была одна отличительная особенность: ожог на руке. Красивый, рельефный, идущий от ладони выше, за свитер, в котором тот был, но почему-то в тот момент обладателю полу-пустого рюкзака это показалось очень красивым.              — Вроде того… Тебе, впрочем, тоже поздно уже гулять, — он постарался отыграть равнодушие, отворачиваясь, но виляющий слабо хвост за спиной всё говорил сам за себя. Собеседник улыбнулся, приобретая всё более расслабленную позу, и настойчиво придвигаясь ближе. Его тёмные локоны упали на плечи, а сам он внезапно стал выглядеть намного дружелюбнее, хотя хитрый оскал остался.              — Поверь, я примерно по той же причине тут ошиваюсь, что и ты, — он пожимает плечами, и начинает болтать ногами, беззаботно смотря на небо. В спину ударяет очередной сильный порыв ветра, и более низкий из них двоих, всё это время обнимающий свои колени, крупно вздрогнул, вжимаясь в ноги. На это сидящий рядом лишь удивлённо вздохнул, бегая глазами, будто не уверен в чём-то. Первый тихо шмыгает, пытаясь закрыться от ветра. Не очень комфортно. Но всё ещё лучше, чем дома. Он обнимает себя хвостом, прикрывая глаза, как вдруг на плечи ложится что-то тёплое и шерстяное. Ребёнок поднимает удивлённые глаза на соседа, что теперь сидел в одной футболке.              — Тебе больше нужно. Ты слишком легко одет. Я-то в штанах хотя бы, — демонстративно разглаживает складки на штанах, с каким-то слишком беззаботным видом, на что его низкий сосед тоскливо хмыкает и тихо смеётся, заботливо приняв свитер и уже укутавшись в него, едва показываясь из-за высокого ворота. Рукава доставали почти до кончиков пальцев, потому мальчик тут же вжался ледяными руками в мягкую одежду, испытывая неописуемый комфорт от тепла. — Я не замёрзну, не волнуйся. Всё в порядке.              Мальчик благодарно кивает, улыбаясь. Некоторое время они сидят в тишине, смотря на небо и наслаждаясь атмосферой спящего города, пока ныне укутанный демонёнок не начинает беспокойно ёрзать, издавая крайне недовольные звуки.              — Чё стряслось? — спрашивает сосед, совершенно не замерзающий, судя по его расслабленным плечам и спокойной позе. Хвост просто болтается где-то у ног, пока в глазах блестят звёзды далёкими бликами. Абсолютно спокойный, хотя изначально казался даже чересчур дерзким. Нет, у него и сейчас эти нотки самоуверенности есть, но он оказался тем ещё душкой. Свитер отдал, вон. Он правда — по какой-то причине — заботился. Даже смотрел прямо на соседа, пытаясь понять причину его дискомфорта. Хотя казалось, зачем? Свою одежду безвозмездно и так отдал, зачем ещё сверху что-то делать? Бедняга в свитере недовольно шмыгнул, пытаясь убежать из-под взгляда пытливых глаз.              — Я… Есть хочу. С утра не ел, — он немного зажёвывает слова, прячась в вязанной ткани и за ногами, потому собеседнику требуется некоторое время, чтобы разобрать смятую речь. Но когда всё же выходит, он несколько подскакивает, чтобы порыться в сумке сбоку… У него всё это время была с собой сумка? Да ну. Соседний мальчик только заметил.              — Возьми мою. Чего ж ты так? Нечего было? — он заботливо протягивает пирожок, завернутый в салфетки и мешок, и судя по теплу и запаху свежей картошки, он это из дома стащил. Везёт. Ребёнок надкусывает немного, и умело сделанное тесто буквально тает на языке. После небольшой голодовки любая еда казалась бы раем, но эта выпечка была бесподобна! Он благодарно закивал, едва успевая пережевывать пищу, и высокий знакомый смеётся, наблюдая за этим.              — Было, но на кухне ругались, и я не мог туда попасть, — отвечает с набитым ртом, счастливо улыбаясь, и вылизывая чуть ли не каждый кусок, что случайно падал. Хвост довольно завилял, а глаза заблестели живым блеском, которого так не хватало. Из-за разницы в размерах одежды его пальцы едва-едва было видно из-под рукавов, но судя по всему есть это никак не мешало.              — А, понятно. Сочувствую, — он отворачивается, смотря куда-то вдаль, на высокие дома, в которых горел свет. Сосед повторяет, и тянущиеся далеко в небо здания казались чем-то невероятным. Дыхание перехватило, и пирожок чуть не выпал, но голод был сильнее. Он иногда закашливался даже, не успевая нормально жевать тесто, и судя по этим жадным укусам… Он был реально голоден. Ребёнок повыше как-то странно хмыкает, вздыхая, следя сочувствующим взглядом за ненасытными укусами.              Некоторое время они молчали. Один ел, чуть не заглатывая куски целиком, второй задумчиво смотрел на небо, периодически поглядывая на соседа, умилённо усмехаясь с того, как радостно виляет его хвост, и зачем-то сам начинает делать точно также. Маленькие серые облака, похожие на дым, едва скрывали за собой яркие звёзды. Такие далёкие и необъятные, что весь организм замирал, смотря на это природное чудо. Всё вокруг не изменилось. В некоторых квартирах погас свет, и даже в том окне, которое выходило на квартиру сбежавшего сюда её жителя. Родители, видимо, наконец разошлись. Вдалеке, ближе к проезжей части иногда медленно показывались машины, мчащиеся по делам, где-то за деревьями ползли редкие прохожие, но время будто не двигалось всё равно. Или делало это очень неохотно, лениво. Даже сверчки немного замолкли, и ветер практически стих. Неописуемо. У демона повыше перехватило дух. Он часто сбегал из дома и просто скитался по окрестностям до утра, иногда выпрашивал поесть у прохожих, иногда бегал по крышам и пугал котов, иногда стаскивал полу-пустые бутылки и бычки из-под носа местных алкоголиков, уснувших на улице, но он редко… Сидел с кем-то. В такое-то время особенно! Он часто наблюдал за звёздами, но… Ещё ни с кем не разделял это чувство. Не ощущал, каково это, когда сосед испытывает то же самое, судя по блестящим глазам, в которых плескались далёкие созвездия, и заворожённому лицу, с едва-едва вздымающейся грудной клеткой.              Но любая тишина обязана быть нарушена. И их молчание прервалось самым неожиданным, но несколько очевидным способом.              — А тебя как зовут, кстати? — тот, что повыше в размышлениях повернул голову к мальчику сбоку, всё ещё лениво болтая ногами и выглядя необычайно спокойно. Намного спокойнее, чем был. Словно он просто перестал о чём-то думать так сильно, или наоборот наконец смог дать волю своим мыслям в атмосфере, где никто ни от кого ничего не требует. Где ты можешь просто смотреть на звёзды, а они будут мягко смотреть на тебя, как бы приглядывая. Демон справа некоторое время молчал, пребывая в своих мыслях, и дожёвывая последний кусок своей еды. Он выглядел так сосредоточено, что собеседнику на мгновение было даже страшно, что он спросил что-то не то, и это было видно по внезапно остановившемуся хвосту. Лицо задумавшегося как-то непонятно скривилось, прежде чем он с некоторой тоской и злобой ответил, прервав неловкую короткую паузу, и неосознанно разорвав невидимую нить напряжения.              — А мне моё имя не нравится. Вообще, — он будто выплюнул это с такой неохотой, что даже наконец выпрямил ноги, смотря куда-то в землю, на разбросанные тут и там камни. Он уже доел, выбросил мешок и теперь сидел, меланхолично что-то вырисовывая кончиком кроссовка. Ребёнок рядом не задумываясь опустил взгляд к этим непонятным линиям, будто обдумывая сказанное ему с некоторой взаимной грустью и… Пониманием, будто. Залёгшим в спокойном лице и расслабленных плечах, в возобновившихся вялых движениях хвоста за спиной, и судя по полным сознательности и чего-то точно такого же в глазах, что трещало догорающими углями и у его собеседника.              — Хм… Без проблем. Хочешь, я помогу тебе новое придумать? — он говорит это почти без каких-либо отслеживаемых эмоций, но на губах расцветает мягкая, ненавязчивая улыбка, смотрящаяся на фоне тёмного, усыпанного пластырями — как и у второго! — лице невероятно непривычно, но так, будто она всегда тут была. Просто не показывалась. И глаза… В них отражался кусочек неба, но они блестели таким живым и сочувствующим блеском, что внутри у парнишки сбоку что-то перевернулось, внезапно щёлкнув, и так и застыв в одном положении.              — Ой, я никогда не думал об этом… Давай! — он отвечает с в миг вспыхнувшим энтузиазмом, восторженно завиляв хвостом, и на лице тут же загорелась счастливая, полная детской беззаботной радости улыбка. В мягком свете луны она выглядела ещё лучше. Мальчишка, кажется, даже забыл, что когда-то мёрз, потому что сел на колени и развернулся всем корпусом к знакомому, едва не залезая на него от предвкушения и бьющего через край торжества.              — Хорошо. Так, мм… — он задумался, переводя глаза к небу, преисполненный серьёзным желанием помочь новому потенциальному другу. Над ними сверкнула звезда, сорвавшаяся с небосклона, и это в моменте ощутилось будто знак самой судьбы. Она полетела куда-то вниз и вспыхнула, тут же где-то потерявшись. А ей в ответ мигнули другие звёзды, и те, что будто бы её поймали, и те, что подтолкнули к смелому рывку. Ведь падение звёзд — сравнимо с перерождением. Ты делаешь что-то пугающее, чтобы потом стать ещё более красивой звездой, и засветить так, как, казалось, никогда не мог. С ними обоими ситуация, вероятно, несколько схожая. Только они падали не с неба, а в глазах общества из-за собственных семей, которые не смогли выбрать при всём желании. Но они ещё обязательно встанут, и покажут всем, какие они на самом деле! Их свет ещё будет светить! И так ярко, что они никогда не забудут его пламя! Никогда. — У тебя есть, скажем… Любимое число или какая-нибудь буква?              — Есть. Как-то раньше я участвовал в соревновании, и был там седьмым участником. Мне тогда число семь так понравилось… — он задумчиво посмотрел вверх, будто вспоминая тот день. Нога оторвалась от земли, но в прежнюю позу коленей к груди он не вернулся. Согрелся, видимо? — Оно так на язык ложится. И будто меня описывает. Оно… Оно мне подходит. — он говорил без настойчивости, но с заметной уверенностью, мелькавшей в сосредоточенном и полностью серьёзном лице, полном несбывшихся детских мечтаний. И сосед увидел в этих глазах, в которых прямо сейчас будто бы что-то пыталось зажечься — себя. И раз этот парень так уверен, что это число его, то значит это правда так.              — Семь, так? — говорит собеседник, будто бы примеряя эту цифру на язык, раздумчиво оглядывая мальчишку рядом со всей возможной серьёзностью. А тот сидит, фактически замерев, будто боясь спугнуть мысли своего неожиданного друга. Даже хвост застыл, изгибаясь за спиной. — А как насчёт… СемьЭн? Типа «Седьмой номер».              Видя в глазах собеседника разгорающийся восторг, что ещё не успел вырваться наружу из-за осознания, он хмыкает, тихо усмехнувшись, и продолжает, отводя взгляд. Теперь он сидел, закинув ногу на ногу, и будто как какой-то гуру жестикулировал рукой в воздухе, самодовольно улыбаясь.              — А полностью можно… 007н7. Так на словах лучше звучит. И выглядит, будто ты какой-то крутой агент или солдат, а? — он улыбается, смотря на друга, который замер в удивлении и неподдельном восторге, едва не готовясь налететь на него с объятиями. Впрочем, это и произошло, на что демон повыше лишь беззаботно рассмеялся, приобнимая счастливого приятеля за плечи.              007n7 же на это что-то кричал, не то благодаря, не то радуясь, не то просто осыпая друга всеми возможными комплиментами, не отпуская его шеи. Хвост завилял с утроенной силой, и даже пару раз случайно хлестнул обнимаемого по руке. Но тот не обижался, лишь с маленькой, едва скрываемой радостью ухмыляясь, наблюдая за чужой радостью. И внутри стало так тепло и хорошо, как давно не было, кажется. Он сам активнее задвигал хвостом, расплываясь в довольном оскале, а эмоции всё больше и больше разливались на смуглом лице.              — Значит, 007н7, да? Семёрка, Семь, Седьмой… — словно «пробуя» имя, что сам и придумал, на язык, проговорил юнец, снова в размышлениях поднимая глаза к красивому небу, отливающему всеми оттенками фиолетового и синего, так красиво светящимися на чёрном фоне, будто умело поставленные кляксы. — А тебе правда идёт.       — Спасибо! Мне нравится! Очень!! — маленький демон наконец успокоился, отпуская друга, и садится рядом, не прекращая едва ли не качаться на месте от переполняющего восторга от нового имени. Оно… Так подходило. Он будто внезапно нашёл себя спустя стольких коротких лет там, где меньше всего ожидал. На старой скамейке, разделяя завораживающее наблюдение за небосклоном со случайным незнакомцем, что также не специально стал самым близким другом, с которым оказалось намного больше общего, чем можно было подумать на первый взгляд. Они нашли друг друга совершенно случайно, как звёзды в созвездиях однажды ненароком встречают друг друга, и больше никогда не отпускают. — А… А тебя как?              Этот вопрос оказывается настолько неожиданным для собеседника, что тот некоторое время удивлённо смотрит на Седьмого, будто пытаясь понять, серьёзно ли он.       — О, тебе правда интересно? Ну… — ответа ждать было не обязательно, по заинтересованным глазам, хвосту за спиной и рукам, что едва выдерживали наклоняющееся всё ближе и ближе тельце, всё было понятно без лишних слов. Демон смущённо усмехнулся, заводя руку за голову, и отвёл взгляд к мокрой траве.       — Эл… Эллернейт… Но э-эй, т-тебе не обязательно звать меня так, если оно тебе не нравится! Я пойму! — юный парень запаниковал, размахивая руками и придвигаясь интуитивно ближе к другу, едва не становясь полностью красным от смущения. Его некогда ровный, хорошо поставленный голос, способный вселить уверенность во что угодно теперь дрожал, запинаясь и ломаясь.       — «Эллернейт»? Ну и имя. И какие родители так тебя назвали? — Седьмой отвечает без агрессии или неприязни, просто констатируя факт, выговаривая имя по буквам, словно пытаясь прочувствовать его на вкус, подольше размусоливая на языке. Он задумался, смотря сквозь сухие деревяшки скамьи, немного выпрямляясь, отчего даже воздуху стало доставаться сравнительно меньше ударов природным хлыстом за спиной.              — А они не называли. Я сам себя назвал. Красивое, а? — Эллернейт немного успокаивается, смотря на удивительно спокойную реакцию собеседника, и подсаживается немного поближе и устойчивее, всё ещё не решаясь смотреть в чужие глаза. Вместо этого он немного нервно покачивался на месте, смотря куда угодно: себе в ноги, на траву рядом, на высокие дома или дороги, но только не на друга, от чьей реакции будто бы зависела вся его чёртова жизнь.              Нет, отказ звать по самопридуманному имени не проблема. Его никто не понимал и никто так не называл, если до этого знали настоящее имя, и было обидно, конечно. Но это можно было пережить. Однако почему-то сейчас парнишке казалось, что если его новый друг не скажет, что имя красивое, то мир точно рухнет, и дело не только в обиде. Было что-то ещё. Далёкое и потаённое, скрытое и непонятное, но греющее под рёбрами мягким, едва тёплым огнём.              — Красивое. Просто необычное. Но мне нравится… — 07 смотрит на облака и слегка розовеющее медью небо, в светлом клочке которого пробивались молодые солнечные лучи, а луна постепенно скрывалась за горизонтом. Он улыбается слабо, вдумчиво, но когда его глаза встречаются с поражённым взглядом Эллернейта, внутри последнего всё падает от неверия, прежде чем взорваться ярким горячим пламенем, от которого внутри что-то точно зажглось, ударив непривычно глубокой радостью и своим теплом, которого раньше так не хватало. Тёмные глаза заблестели от счастья и удивления, а хвост замахал с удвоенным усилием. Он выглядел теперь как самый обычный ребёнок, которому сказали что-то приятное, и вся напыщенная уверенность и гордость рассыпалась в ту же секунду. Тогда Семь наконец увидел то самое потаённое, что потихоньку выглядывало из-под маски наигранной крутости всю их встречу. На душе стало хорошо и радостно, и он тихо рассмеялся, с небольшим смущением закатывая глаза.              — Правда? Ой, т-тогда! Оно и мне нравится тоже! — едва успевая вдыхать между сбитыми репликами, сказанными на одном дыхании, он взбудоражено раскачивается на месте, и его волосы спадают на лицо, закрывая полные восторга глаза. Он будто впервые нашёл кого-то, кто принимает его таким, какой он есть. Не задирает из-за хвоста, согласился звать по любимому имени, и даже ни разу не осудил за цвет кожи или за увлечение гулять поздно ночью… Глаза сами ненароком зацепились за загорающееся слабым пожаром небо, и предрассветные лучи солнца, упавшие на скамейку. Наступающий рассвет стал для Эллернейта будто бы событием, хотя и он, и его друг встречали рассвет в одиночестве уже не первый раз, и далеко не последний. — Ой, уже рассвет… Мне стоит бежать, наверное. Мама не любит, когда я не возвращаюсь до того, как она просыпается.              — Мне тоже стоит… — мальчик понимающе кивает, смотря в сторону своего дома, и мило улыбается, выглядя по-настоящему расслабленно впервые за долгое время. Даже плечи больше не напряжены. Собеседник кивает в ответ, уже спрыгивая с лавочки, чтобы побежать в его сторону, как внезапно останавливается, разворачиваясь к 7n7 со всё ещё плещущимся в глазах восторгом, жизнью и радостью, более не обременённой глупыми правилами по невозможности выбрать собственное имя… И, может, умиротворённым смирением, что больше не обязательно прятаться, ведь он нашёл того, кто его понимает, и с кем судьбы ненавязчиво переплетаются самым внезапным способом. — И, это… Спасибо, Эллернейт. Я давно не чувствовал себя таким счастливым…              — Пожалуйста, 7н7… И взаимно, — он смущённо улыбается, запнувшись, неловко перебирая волосы на затылке, и в предрассветных боязливых лучах, спадающих на землю, его улыбка выглядит ещё ярче. Казалось, будто бы она буквально светилась. — И, эм, отдай мой свитер, пожалуйста. Мне его мама купила.              — Конечно, держи! — подпрыгнув, внезапно вспомнив про одолженную ещё в начале вещь, Седьмой в спешке слезает со скамьи, суетливо стягивая с себя чужую вещь. Лёгкий ветер сразу укусил за оголившиеся предплечья, но сейчас это касание ощущалось скорее как поглаживание, чем больной ожог. Стало теплее. И на душе тоже. Когда одежду забрали, они некоторое время смотрели друг на друга, не решаясь разойтись, но при этом прекрасно ощущая, что испытывают примерно одно и то же. Тепло, и что-то неясное, несколько забытое, но такое бодрящее… Пока Эллернейт не прерывает эту тишину первый.              — Завтра здесь же вечером? — он торопливо напяливает на себя свитер, не переставая улыбаться, и полным надежды взглядом смотрит на новообретённого друга, который смотрит точно такими же глазами в ответ.              — Ага. Я возьму с собой еду. Отдам сегодняшнее, — он прикрывает глаза в улыбке, беззаботно смеясь, и они махают друг другу с неподдельной радостью и живым восторгом, когда Эллернейт пересекает площадку, направляясь в сторону своего дома с полными безмолвной благодарности глазами. Севен провожает его взглядом и тёплой дружеской улыбкой, в которой всё ещё читалось молчаливое «спасибо». И провожает до тех пор, пока приятельский хвост окончательно не скрылся за деревьями, а небо уже не стало совсем розовым. Впрочем, его вряд ли потеряли, но доспать потерянный во благо сон всё равно хотелось.              И всё же, это был первый и самый лучший отныне рассвет, что они встретили в кое-то веки не одни.