3

      Ватные ноги с трудом перешагнули порог дома, перетаскивая усталое тело. День прошел слишком напряженным, хотелось его скорейшего конца. Эшли скинула с себя тяжелый рюкзак, небрежно разулась и заковыляла в сторону мягкого темно-серого дивана перед телевизором. Она тяжело плюхнулась, а из горла вырвался тихий усталый стон. Из-за того, что большую часть этого дня приходилось бегать, ноги Эшли болели, начиная от кончиков пальцев, заканчивая бедрами, пульсировали, словно они вот-вот взорвутся. Однако этот день вымотал не только физически, но и морально. Причем душа устала и болела посильнее, чем конечности. Те самые острые камни, которые находятся внутри, наверняка стремятся проколоть ее и вырваться наружу.       Путь на автобусе казался долгим из-за вечных поломок. Те мысли, которые Эшли удалось вытряхнуть или же скрыть в самые глубины мозга в клубе, вернулись и им удалось заставить выдавить даже пару крупных слезинок. Эш вытирала их рукавом, размазывая черные стрелки и тушь, перемешивая с персиковыми тенями, что создавали неэстетичные подтеки под глазами и почти не стерлись влажными салфетками.       Но сейчас думать ни о чем не хотелось, в голове словно белый шум. Все, что Эшли хотелось — немного полежать, а потом сделать домашнее задание на следующий день, чтобы потом окончательно расслабиться в ванной, а после — в постели.       Завершить этот день — вот как можно описать все желания в одно.       Из комнаты Ричарда доносилась не слишком громкая музыка. Если судить по тому, что это были песни Раммштайн, можно точно сказать: в доме никого, кроме Рича не было. Эшли это поняла сразу, потому что их отец не любит музыку, а маме однажды хватило случайно узнать перевод песни Mutter, чтобы полностью возненавидеть Раммштайн и запретить детям слушать их песни в ее присутствии.       Эшли прислушалась. Доносилась песня Ohne dich — любимая песня Ричарда, он ее знает наизусть и напевает прямо сейчас своим приятным баритоном, при этом слышалась привычная возня в его спальне. Сама песня и напевания такие мелодичные, гармоничные и спокойные, что и так тяжелые веки словно наливались свинцом, тело начинало расслабляться.       — Только пару минут, не больше, — проговорила Эшли несколько раз самой себе.       Но чем больше это говорила, тем тяжелее языку приходилось произносить слова, а ее глаза все сильнее слипались. До тех пор, пока связь между реальностью и сном не разорвалась, и Эшли не провалилась в забытие.

***

      Эшли пробудилась от легких толчков в плечо. Это был Ричард, он что-то говорил, но его голос казался приглушенным, словно Эш была в пузыре, который вот-вот проткнется иглой. Она, не открывая глаза, недовольно промычала, и зарылась носом в теплый плед, который пах, прямо как парфюм Ричарда. Нежно-сладкий, с нотками кислинки запах дурманил, подобно заклинанию, и Эшли возвращалась в мир сна.       — И что же ты будешь делать ночью, принцесса Аврора? — усмехнулся Ричард, заботливо погладив рукой по волосам, на лице образовалась ехидная улыбка. Он наклонился к уху Эшли. — А может мне поцеловать тебя, чтобы ты пробудилась? — Рич с долей страсти прошептал эти слова, обжигая своим горячим дыханием.       — Рич, иди в задницу… — сонно пробормотала Эшли, вяло отпихнув Ричарда.       — Тогда вставай. Тебя еще уроки ждут, а ночью заниматься не позволю! — тон казался строгим, его брови нахмурились, когда он вспомнил, как недавно Эшли со злостью чиркала что-то в тетрадях и стучала кулаками по столу каждый раз, когда вымученный ноутбук начинал глючить.       Но когда заспанные и с размазанной косметикой глаза поднялись на Ричарда, его выражение сменилось на более привычное доброжелательное, губы растянулись в нежной улыбке, от которой на левой щеке появилась ямочка.       — А еще мне нужна твоя критика, — начинал он немного смущенно. — По крайней мере, только ты в нашей семье можешь грамотно оценить приготовленные блюда от и до.       — А что ты приготовил? — голова Эшли наконец-то смогла проясниться и оторваться от подушки, руки отталкивали от кровати так, что пробудившаяся девушка медленно принимала сидячее положение.       — Увидишь, — Рич растянул это слово, подмигивая с более широкой улыбкой. — Ну или… Попробуй поработать носиком и угадать, — его палец легонько дернул по немного вздернутому розоватому кончику носа сестренки, заставляя ее смущенно улыбнуться, после чего ушел в сторону кухни.       Эшли принюхалась и уловила запахи жаренных картофеля, грибов и лука. Прикрыв глаза, Эш еще больше затянула воздуха в легкие и смогла уловить еще едва уловимые запахи. Кажется, это был запах выпечки, которую слегка передержали, но запах все равно оставался приятным. От ароматного сочетания, доносящегося из кухни, желудок довольно шумно заурчал. Как ни странно, Эш толком не успела поесть в школе. По крайней мере, она была так увлечена распродажей и приготовлением, что могла лишь позволить пару небольших перекусов бутербродом с сыром и запить его апельсиновым соком.       Рука потянулась за очками, что находились на столь ненавистном кофейном стеклянном столике. На нем всегда было несколько бежевых кружевных салфеток, куда ставили чашки с горячими напитками, и кофейное дерево, чья крона обклеена кофейными зернами. Именно этот столик мама больше всего любила и заставляла чистить до блеска, не позволяя оставлять разводы или опечатки пальцев. Эшли и Ричард настолько сильно ненавидели мыть этот столик, что не могли договориться между собой и предпочитали поспорить на камень-ножницы-бумага, где Эшли чаще всего проигрывала.       Харрис осторожно взяла очки, надела их и шагнула немного хромой походкой от боли в правой ступне, в сторону кухни, откуда слышалась возня.       Только сейчас до нее дошло, что музыка в доме не играла.       На кухне закипал чайник. Ричард, что-то напевая себе под нос, кропотливо накладывал жареный картофель с луком и грибами в тарелку, стараясь кое-как украсить блюдо. Пусть ему плевать на то, как оно будет выглядеть, как его подать, но ради Эшли старается сделать все в лучшем виде.       — Родители дома?       — Не-а, — беззаботно ответил Рич, выставляя готовое блюдо на стол. Нарезанные овощи выложены в горку, рядом с которой аккуратно расположилась зелень с надрезанным помидором черри. — Где мама, не знаю, но когда она вернулась с работы, наорала за музыку и вновь куда-то упорхнула. Ну, примерно минут пять назад, — усмехнулся. — Поражаюсь, как ты не услышала ее крики сквозь сон. А вот отец, — Ричард выдержал паузу, он не горел желанием говорить дальше, но таить от Эшли тоже не видел смысла. — Вот с ним интереснее. Когда я пришел со школы, наш папаня как-то резко отреагировал на чей-то звонок, а после собрался, надухарился вонючим одеколоном и выскочил из дома. Можно подумать, что его на работу вызвали, как сам говорил. Но, как понимаешь, есть одно «но»: когда он обращался ко мне, его губы сжимались, словно он боялся сказать что-то лишнее, а нос сморщился. Причем я не первый раз замечаю это при лжи у него.       — И что ты хочешь этим сказать? — Эшли сжимала вилку, стремясь ее согнуть.       — Готов поставить сотку на то, что он вновь изменяет.       После этого возникло молчание. Оно длилось лишь пару минут, но эти минуты казались напряженные для Эшли. Острые камни, которые становились только острее и тяжелее с каждым годом, вновь больно впились в ее душу. Ужасно хочется их затупить, не позволить им прорваться...       Ричарду хотел было ещё что-то сказать, но, когда он переместил свой взгляд на помрачневшую Эшли, решил придержать язык за зубами, по крайней мере, до тех пор, пока не найдется новая тема для разговора. Раздался свист чайника, который помог более-менее развеять напряженное молчание и дать новую пищу для общения.       — Как насчет чая? — как ни в чем не бывало начал Рич. — Знаешь, сегодня мама принесла такой вкусный фруктовый чай, что я им просто не напиваюсь. Хочешь попробовать? — он вновь одарил Эшли улыбкой, вынуждая улыбнуться в ответ. Но ответная улыбка показалась ему слишком вымученной. — С малиновым пирогом. Я, конечно, не шеф-повар и не суперкондитер, но мне кажется, что пирог вышел очень даже славным.       Эш всегда нравилось, как Ричард улыбается. Его улыбка мягкая и приятная, она всегда появлялась на его лице, отчего и так миловидное лицо с плавными чертами становилось только очаровательней. И эта улыбка позволила вспомнить о человеке, который заботился о ней лучше, чем вечно занятые (то скандалом, то работой) родители.       Она смущенно отвернулась и кивнула.       Заваренный чай стоял на столе. Эшли обхватила кружку так, будто ее ладони замёрзли, а взгляд уставился в плавающий кружок лимона. Ричард молча доедал свое блюдо, которое, как Эш сказала, было недосоленным, а лук подгоревшим. Ее глаза поднялись на сводного брата и начали его рассматривать. Его внешность и стиль были похожи на ее, из-за чего люди ошибочно думают, что они связанны одной кровью, да и сама Харрис когда-то задумывалась: может Ричард незаконнорожденный сын, которого отец вполне мог нагулять, а потом каким-то образом попал в приют, где родители нашли по чистой случайности? Не ясно. Сколько Ричард уже носит фамилию ее семьи? Уже пять лет, и Эшли понимает, что ничего не знает о прошлом сводного брата. По крайней мере, он не рассказывал и даже не упоминал ничего конкретного. Единственное, что он иногда рассказывает, — это лишь обрывки воспоминаний, связанные с приютом. Но как попал туда или кто его родители — предпочитал умалчивать.       Глаза остановились на растрепанных волосах Ричарда, которые он сейчас смахивал с глаз, а на уроках надевал заколку, чтобы челка не мешала. И за эти волосы отец однажды устроил взбучку, но позже махнул рукой.       Эш улыбнулась, когда вспомнила, когда и по какой причине Ричард покрасил волосы.       Мистер Харрис с детства строго относился к внешнему виду своих детей, особенно это касалось Эшли. Если дресс-код к мальчикам, это лишь короткая стрижка, гигиена и простая одежда, то для девочки очень много требований. В первую очередь, то, за что отец ругал Эшли, — за короткие юбки, шорты и обтягивающие вещи. Он мог начать скандалить и назвать собственную дочь «грязной шлюхой». А если она хотела надеть толстовку или широкие джинсы, сразу же получала в свой адрес: «Ты девушка, значит должна быть женственной!». Это означало, что Эшли должна была одеваться скромно, как леди, скрывать свое тело, которое, как он говорил «может провоцировать».       По поводу волос требования такие: длина максимум до пояса, минимум до лопаток. Короткие стрижки он не терпел. И самое главное — чтобы волосы всегда были собраны в косички и пучок, причем так, чтобы ни одна волосинка не торчала. Теперь же только от упоминания об этих прическах, Эшли ощущала, как голова начинала болеть и чесаться от бесконечного расчесывая волос, которые в переходном возрасте начали капризничать.       — У тебя были такие длинные и красивые волосы, ты была такой хорошенькой! Что ты с собой натворила?! — возмущался мистер Харрис, когда Эшли однажды вернулась домой со стрижкой каре.        Его даже не волновала предыстория этой стрижки. Было важно одно — сделать из своих детей примеров для подражания. Вот только эти требования постепенно начали отступать после того, как Эшли два года назад закатила истерику, потому что хотела выглядеть так же красиво и стильно, как и ее одноклассницы, а после ее поддержала мама, которая и до этого пыталась спокойно указать на излишнюю строгость мужа.       — Гарольд, — говорила она тогда, — подросткам, особенно девушкам, нужно самовыражаться. Вспомни, какими были мы в молодости! Это пройдет.       Эш казалось, что если бы не мама, отец точно сделал бы из Эшли аристократичную куклу, и только одна мысль об этом вызывала мелкую дрожь по всему телу. Пусть Гарольд смирился со стрижкой и одеждой, по поводу цвета волос оставался неприклонным. Однажды, когда Эшли умоляла отца разрешить покрасить волосы, тот с усмешкой ответил:       — Вот как только я увижу хоть кого-то воочию с розовыми волосами, тогда делай, что хочешь.       Но сам мистер Харрис не ожидал увидеть ранее светлые волосы Ричарда, перекрашенные в розовый. Эшли до сих пор помнит этот скандал, который Гарольд устроил, как называл его позором семьи, приемным пидорасом и другими «лестными словами», но как бы грубо и громко он не выражался, Ричард по прежнему возвращался домой с розовыми волосами, а когда вместе с ним пришла с таким же цветом и Эшли, понял, что бороться бесполезно и махнул рукой.       Казалось, мелочь, но именно это действие в очередной раз доказывало то, что Рич всегда на ее стороне и поддержит в случае чего. От этих мыслей внутри вновь разливалось тепло. Казалось, рядом с ним она могла почувствовать себя защищенной.       — Чего улыбаемся? — протянул Ричард.       — Просто теплые воспоминания, — смущенно ответила Эшли, поправив свои короткие нежно-розовые волосы.       — А до этого ты была такой грустной. Дело ведь не только в отце?       Эшли прятала свой взгляд от прищуренных, как у лисицы, глаз Ричарда, обдумывала, что сказать, но в голову полезли все неприятные моменты за текущий день. Ей хотелось рассказать о своих переживаниях по поводу неразделенных чувств, но она понимала, что если скажет об этом, то только вернется к разговору о Джеке, где она наверняка в процессе начнет защищать, хотя в глубине души будет понимать, что Ричард прав. Но признать свою неправоту тяжело. Если же расскажет о том, что за Эш кто-то следит, начнутся расспросы, на которые она не сможет дать ответ, или может выставит себя, как параноика, а если о желчности охранника, то Ричард, с уверенностью в сто процентов, пойдет разбираться с ним.       И вновь пострадает из-за нее. Вновь вернется домой с разбитой губой, синяками и ссадинами, которые нужно будет обработать.       — Ничего, мне просто стало грустно, вот и все, — отмахнулась Эшли, легонько приподнимая уголки губ.       — Раз ты так говоришь... — скептично протянул Рич и резко перескочил на другую тему: — Слушай, по поводу уроков. Я просмотрел твои задания на завтра и тебе повезло, все тоже самое было и у меня, так что тебе останется только переписать. За химию тоже не беспокойся, опыт уже проведен и записан. Так что, считай все сделала, — Эшли с благодарностью кивнула. — Но вот еще, — тут она увидела, как лицо брата сменилось. Ее всегда напрягало это переменчивое настроение. — Когда я открыл твой рюкзак, наткнулся на это, — Харрис протянул газету, на которой крупными буквами было написано «Убийство или несчастный случай». — Откуда у тебя эта школьная газета двадцатилетней давности?       — Мне Лео ее дал, попросил у мамы узнать кое-что, — тихо проговорила Эшли. Но, стоило ей произнести это имя, вновь настроилась на минорный лад.       Ричард вскинул свои брови, когда услышал знакомое имя. Он сжал свои руки в кулаки, пока костяшки не побелели.       —  Мы давно с ним не общались, — продолжала Эшли, вновь потупив свои глаза на чашке чая. — И в школе он меня избегает. Я должна его ненавидеть из-за этого, но не могу. Как же я была рада с ним вновь поговорить, что даже согласилась помочь ему, — она грустно улыбнулась, голос немного дрогнул. — Дура, правда? «Мы сбежим отсюда вместе, ладно?» — в голове Ричарда раздался голос Лео. На тот момент он отдавал хрипотой.       Глаза задумчиво смотрели куда-то в сторону. Он давно не слышал из уст Эш о Леонарде, думал, что она смогла смириться с оборванной нитью, связывавшую с ним, но, судя по расстроенному голосу, это не так. Ричард был знаком с Леонардом еще до знакомства с Эшли, он мысленно вернулся в то время, когда они еще хорошо общались. Как они обещали друг другу вместе сбежать из приюта.       — Это прямо в его стиле, — Рич сделал паузу, заставив Эшли посмотреть на него выжидающе. — Тебе повезло, что ты не стала его пешкой. Хотя… Кто знает? В любом случае, тебе стоит быть осторожнее с ним, — от этих слов на языке появилась горечь. — Он имеет некий комплекс Шерлока, такой же вездесущий сыщик, однако ему хочется узнать о любых новостях, лишь бы что-то расследовать. При этом не исключено, что он способен на грязные способы, например, подставить тебя в чем-то или самому же устроить какой-нибудь конфликт, — тяжело вздохнул.        — Откуда тебе это известно? — Эшли скептично посмотрела на Ричарда, на лице которого было видно огорчение.       — Откуда я знаю? — нервно посмеялся. — Я был его пешкой. Он подставил меня в краже! — со всей ненавистью прорычал Рич. — А ведь мы были друзьями. Лучшими друзьями.       Ричард словно вернулся в прошлое, где он радостно играл с Лео. Их объединяло несколько вещей  — странные дети с загадочным прошлым, нежелание говорить о своих родителях, о чем они даже не пытались друг друга расспрашивать. Ричард с самого детства не имел друзей, в детском саду его почему-то боялись, а в школе ему сложно было найти общий язык с одноклассниками. Так же, как и Лео, только того никто не боялся, скорее, он являлся объектом для насмешек из-за того, что предпочитал проводить время в тишине, без шума и пыли.       — Мы были фриками для других детей и держались вместе. Он был козлом отпущения, а я стал его телохранителем. Знал бы я, что защищал помешенного на детективах придурка... — говорил Ричард, тыкая вилкой в сегмент пирога. — Это я понял, когда меня вызвали к директору.       Он заново пережил то, что ему было неприятно. Помнит, как его потянули за худощавую руку, причем сжимали так сильно, что мальчик зашипел от боли. Рука воспитателя отпустила и затолкнула в кабинет директора, в котором вечно пахло мелиссой. В воспоминаниях навсегда остается женщина средних лет с длинными рыжими волосами, которые та собирала высокий хвост. Она заполняла какие-то документы и после громкого:       — Вот он, крысеныш! — проговоренное воспитательницей с до омерзения звонким голосом, прямо как у Долорес Амбридж из Гарри Поттера, даже с внешностью, напоминавшей ее, вот только воспитательница была более худощавой.       Директриса поправила свои очки и подняла накрашенные коричневыми тенями глаза на прибывших. Ее руки сложились на столе, прям как у учениц начальных классов.       — Я не понимал, что происходит, почему эта мерзкая воспитательница повела меня к директриссе, и вопила так, будто я вырезал всю ее семью, — Ричард посмотрел на Эшли, чье лицо выражало неподдельный интерес. — Как потом выяснилось, причиной скандала стал украденный бумажник, в котором была сотня или две баксов. Точно не помню. Как раз у этой Долорес Амбридж.       — Но почему именно на тебя пали подозрения?       Ричард глубоко вздохнул и продолжал рассказ.       — Лео, это точно он? — директриса обратилась к Лео, которого Ричард не сразу заметил.       — Если вы мне не верите, — говорил он с возмущением, — то проверьте его комнату! Я видел, как он прятал бумажник миссис Браун в своей постели!       — И знаешь, что? Они действительно нашли этот чертов бумажник в моей постели! Под матрасом. Причем нашли пустым. Посыпались обвинения, мол это я украл деньги и наверняка потратил на что-то, хотя как я мог потратить, если нас толком никуда не отпускали? С тех пор меня в приюте начали считать вором и контроль за мной усилился, а вот Лео больше не считали фриком, наоборот — зауважали. И с тех пор мы с ним на ножах.       — Но откуда мне знать, вдруг это ты украл? — Эшли прищурилась, она не хотела верить, что Лео мог сделать что-то подобное.       — Обидно будет, если ты так действительно считаешь, — усмехнулся. — В любом случае, Лео прокололся. Причем очень тупо. Неделю спустя началась уборка и нянечка обнаружила в его потрепанном дневнике эти самые деньги.       — Но в этом нет никакого смысла! — запротестовала Эшли, хлопнув по столу ладонями. — Лео не мог этого сделать. Да и зачем ему нарочно кого-то подставлять?       — Я понимаю, почему ты так его защищаешь, — понимающе закивал Ричард. — Он же твой друг, которому ты предана до сих пор и готова помочь чем-угодно. Уважаю тебя за это качество, но не в обиду будет сказано: вместе с наивностью это тебя и погубит. Ты ведь не боишься, что ты тоже станешь частью его детективной истории, которую он ведет? — он заметил, как глаза Эшли потемнели, словно на них легла тень. Было понятно, что ей хотелось дать пощечину, по крайней мере одна ладонь уже дрожала и хотела подняться. — Можешь мне не верить, но я прошу тебя, — Рич взял Эшли как раз за ту дрожащую руку и его глаза выразили беспокойство, причем настолько сильное, что гнев постепенно отступал, — будь осторожной. Не хочу, чтобы ты стала частью какой-то истории так же, как и я.

***

      На небе сгущались тучи, предупреждая о дожде. Но миссис Харрис уверенно шагала по тропинке. Она поправляет пряди волос, которые вечно падают на лицо, ветер слегка приподнимал подол ее длинной юбки. Серые глаза со скорбью осматриваются по сторонам, останавливаясь на встречных надгробьях. Женщины, мужчины, дети, старики, преступники, мирные граждане — их много, смерть никого не щадит, люди все для нее равны, и женщине становилось плохо только от одной подобной мысли. Она сталкивалась со смертью, причем не один раз, но больно вспоминать всех умерших.       Рука крепко сжимала букет цветов. Подсолнухи — его любимые цветы. Пусть он отрицал свою любовь к цветам, крича: «Я что, девушка или педик, чтобы любить цветы?», его глаза все же горели, когда видели букеты подсолнухов, и однажды он вырастил из семечка этот солнечный цветок. Пусть говорил: «Это моя домашка на урок ботаники», расставаться с этим растением ему было тяжело.       Наконец-то она пришла к нужной могиле, где было выгравировано: «Кен Н. Рэдвуд — лучшему сыну, старшему брату и спортсмену». Застывшие слезы на уставших глазах все же вырвались из глаз и, стекая по щекам, упали прямо на желтые лепестки.       — Я вернулась, братец, — с горечью произнесла Харрис, аккуратно положив букет на могилу, которую убирает только она, по крайней мере больше некому это сделать.  — С днем рождения и днем смерти…