Пролог

      Тишину пустого крыльца нарушил тихий, стук. Три глухих удара костяшками по дереву прозвучали как-то сиротливо, утонув в густой вечерней тишине, окутавшей дом. Ответом была лишь звенящая пустота. Молодой человек шумно выдохнул, и этот вздох получился тяжелым, пропитанным свинцовой усталостью и досадой. Холодный осенний воздух пробрался за шиворот, заставляя поежиться, пока его пальцы, негнущиеся и замерзшие, нырнули в бездонный карман куртки, судорожно перебирая мелочь, смятые чеки и, наконец, спасительный холод металла.       – Неужели опять... – проворчал он едва слышно, голос звучал сипло, словно он не говорил целую вечность. – Вечно ее нет дома, когда она нужна. Ключ нехотя, с противным скрежетом, вошел в замочную скважину. Механизм поддался с тугим, отдающим в пальцы щелчком. Парень толкнул дверь, и та, словно не желая впускать его внутрь, тяжело поддалась. Но стоило ему переступить порог, как в нос ударил едкий запах газа. Он был настолько плотным и концентрированным, что казалось, его можно пощупать. Инстинкты сработали быстрее разума — парень зажал нос и рот грубой тканью рукава, пытаясь отгородиться от удушливого, обволакивающего яда, от которого тут же закружилась голова.       – Что за черт?.. – испуганный шепот сорвался с губ и потонул в ватной тишине дома.       Страх ледяной рукой сжал сердце, придав телу небывалую, паническую скорость. Он сорвался с места, не чуя ног, влетая в кухню. В полумраке, словно змеиное шипение, синеватыми лепестками полыхали конфорки, отравляя воздух. Парень метнулся к плите, с силой, до боли в ладони, прокрутил ручки, перекрывая газ. Тишина, наступившая после шипения, показалась оглушительной. Дышать через рукав было почти невозможно, легкие горели. Он подбежал к оконной раме, с остервенением распахивая створки, впуская в липкую, ядовитую духоту спасительные струи морозного, колючего воздуха. Затем, не останавливаясь ни на секунду, бросился в зал, и там повторил те же лихорадочные действия, борясь с непослушными шпингалетами.       – Господи, Сэнди... – прохрипел он, втягивая чистый воздух. В голосе смешались злость и ледяной, сковывающий ужас. – Как же так можно…       Тишина в доме вдруг показалась ему зловещей. Молодой человек замер на мгновение, и тут до его слуха донесся монотонный, непрекращающийся шум льющейся воды где-то наверху. Этот звук, вместо того чтобы успокоить, заставил сердце биться еще быстрее. Закатив глаза от новой волны раздражения и бессилия, он, перепрыгивая через ступеньку, взбежал по лестнице на второй этаж. Свет тускло горел в коридоре, рисуя на стенах дрожащие тени. Подошел к двери ванной, из-под которой струился пар, смешанный со все тем же удушливым запахом. Кулак гулко ударил по деревянной филенке.       – Сэнди! – его голос, осипший и напряженный, разорвал тишину. – Я приехал!       В ответ лишь шум воды, равнодушный и бесконечный. Парень постучал снова, сильнее, чувствуя, как страх снова начинает подниматься изнутри липкой, тошнотворной волной. «Почему она молчит?» — билась в висках единственная мысль.       – Эй! Ты там? Отзовись! – крикнул он, уже не скрывая тревоги.       Ответом была все та же глухая, оглушающая тишина. С упавшим сердцем, предчувствуя невыносимую беду, он развернулся и, повинуясь слепому ужасу, толкнул дверь в спальню. Она поддалась с тихим, протяжным скрипом, и застыл на пороге, парализованный открывшейся картиной. В комнате царил интимный, болезненно-желтый полумрак, создаваемый лишь настольной лампой. И в этом неживом свете, посреди чудовищного погрома — разбросанных вещей и перевернутых предметов, — на смятых, влажных простынях лежала Сэнди. Ее хрупкое, полностью обнаженное тело казалось восковой куклой, неестественно застывшей. Открытые глаза, такие знакомые и родные, теперь безжизненно и стеклянно смотрели в потолок, не моргая. Но самое ужасное — темный, почти черный в этом свете, рваный порез на ее шее, словно жуткая, кровавая улыбка.       Мир качнулся, ушел из-под ног. Страх взорвался внутри леденящим ужасом. В один судорожный рывок он оказался рядом, рухнув на колени возле кровати.       – Сэнди! Эй, Сэнди, ты слышишь меня?! – голос сорвался на крик, полный мольбы и отчаяния. Дрожащие пальцы зависли над ее лицом, не смея коснуться. – Милая моя, моя маленькая сестренка... прошу тебя... ну скажи хоть слово... посмотри на меня…       Он все же коснулся ее щеки. Кожа была неестественно, пугающе холодной, словно фарфор на морозе. Это ледяное прикосновение пронзило его до самого сердца, разбивая последнюю, хрупкую надежду. Слезы, жгучие и неконтролируемые, хлынули из глаз, мгновенно застилая пеленой этот кошмар. Они катились по его щекам, падали на ее неподвижную руку. Губы тряслись, по телу волнами пробегала крупная дрожь, руки ходили ходуном от невыносимой, разрывающей душу муки и безысходности. Воздух застрял в легких. Сдавленный стон вырвался из груди. Словно в тумане, неверными, непослушными пальцами он нащупал в кармане джинсов телефон. Экран расплывался перед глазами, когда он, срываясь и ошибаясь, набирал заветные три цифры, прижимая трубку к уху и прислушиваясь к долгим, бесконечным гудкам, которые теперь звучали как приговор.